Книга Виктория. Вспомнить себя, страница 41 – Раяна Спорт

Хотя, о каком "нас" могла идти речь? Он — принц нагов, существо из легенд, а я… кто я такая? Виктория, заброшенная в этот мир из далекого и незнакомого измерения? Или некая «Маш» из комнаты, забитой аппаратурой? Изи, беглянка из Страгона? Что во мне могло привлечь внимание существа столь высокого происхождения? Что он вообще во мне развидел?

Саагаши отпил остывшего чая из своей чашки, стараясь не встречаться со мной взглядом.

— Сложно сказать, если честно, — произнес он чуть приглушенным голосом. — И как бы не звучало это помпезно, но мира и спокойствия было бы вполне достаточно на сегодняшний день.

Желая разрядить тяжелую атмосферу, которая сгущалась вокруг нас, прибегла к сарказму, что было так мне не свойственно до этого.

— Слишком скучно для нагов жить в мире, да? — спросила, стараясь придать своему голосу легкость.

Саагаши откинулся на спинку кресла и рассмеялся.

— О, определенно!

В его смехе прозвучала искренность, которая немного успокоила меня. Но вопросы, терзавшие меня, никуда не исчезли. Что он на самом деле думает? И что ждет меня в этом странном, опасном и таком притягательном мире?

— Расскажите мне о своем народе, если вас не затруднит.

Я нагло присела в одно из кресел, заваленных подушками, чем озадачила хозяина комнаты. Он определенно не думал, что я так расхрабрюсь.

Не то, что мое поведение было обусловлено вульгарностью, сколько видимо его удивило мое заинтересованное лицо как у журналиста, что собирал в Страгоне интервью в беднейших районах для дальнейшей статьи о том, как правительство пренебрегает заботой о своих несчастных гражданах.

Более я этого человека нигде не видела и даже не хочу думать о том, что с ним стало. Однако разговоры за общим столом в приюте нет-нет, да продолжались на эту тему, и все пытались донести до меня, что конец жизненного пути у журналиста был паршивым. Политики не любили, когда им перечили жалкие людишки из низов.

— Что ж…

В его облике сквозила та непринужденная вальяжность, присущая людям его круга, которую нам, простым смертным, так сложно было постичь. Они, казалось, умели находить покой или искусно его имитировать в любых обстоятельствах. Возможно, это было врожденное: осознание своего господства над другими давало им некое неоспоримое преимущество, позволяя вести себя как угодно, не опасаясь последствий.

Мы же, а я относила себя к низшим слоям общества, естественно, оказались в ловушке, созданной не столько законами, сколько произволом тех, кто стоял у власти. Страх перед их всемогуществом, способным в любой момент нас уничтожить, сотрясал наши умы подобно постоянному, едва ощутимому землетрясению. Мы настолько привыкли к этому внутреннему трепету, что перестали его замечать, но со стороны, наверное, выглядели как испуганные зайцы, застигнутые врасплох стаей голодных волков.

— Что именно тебя интересует? Социальная составляющая? Политика? Возможно, быт? — учтиво поинтересовался он, смотря прямо на меня.

Взгляд господина Саагаши — это странное, двойственное чувство, которое преследовало меня все это время. Он смотрел на меня с такой хищной, почти животной интенсивностью, что единственное определение, которое приходило на ум, было "плотоядно".

В какой-то момент я даже задумывалась, не стоит ли мне прямо спросить, готов ли он поглотить меня, как змея свою добычу. Ну, мало ли, я ведь о его расе ничего не знаю. Это, по крайней мере, прояснило бы природу той игры, в которую я ввязалась. Но одновременно с этим желанием узнать правду, я испытывала острое нежелание демонстрировать свою уязвимость. Хотя, если быть честной, я уверена, что он уже давно уловил мои страхи своим инстинктивным чутьем, как опытный хищник чувствует трепет добычи.