Книга Холодные тени, страница 132 – Василий Криптонов, Мила Бачурова

Повернулся к Тиму.

— Прости меня, сынок. Если сможешь… Все закончилось — ну и к черту их всех. И слава богу. Верно?

Тимофей промолчал.

— Фрау Бурлакофф, — окликнул следователь. — Приготовьте документы. Вы тоже едете с нами.

— Я? — вскинулась мама. — Почему? На каком основании?

— По подозрению в организации шантажа.

— Она не виновата, — влез отец. — Это я! Я же сказал! Вы же записывали!

— Разберемся.

Мама судорожно вцепилась в обивку дивана.

— Я должна позвонить адвокату! Я буду говорить только в его присутствии!

— Разумеется, фрау Бурлакофф. Звоните. Это — ваше право.

В дверь постучали.

— Господи… — простонала по-русски мама. — Кто там… Кого там еще?

Следователь русского не знал, но о смысле вопроса, видимо, догадался.

— Я вызвал представителя органов опеки. Какое-то время вашему сыну, очевидно, предстоит провести без вас.

* * *

Родителей увезли в участок. Тимофея забрали в приют.

Маму отпустили быстро — адвокат, которого посоветовала ее подруга, отлично знал свое дело. Чистосердечное признание отца камня на камне не оставило от обвинений в адрес мамы. Следователь, вероятно, догадывался, что так и будет.

Наследства, оставшегося от Штефана, хватило и на то, чтобы компенсировать компании его траты, и на то, чтобы выплатить штраф. Штефан, как и предполагал Беренс, действительно очень удачно вкладывал деньги. Ежемесячно снимая проценты с суммы, лежащей в банке, мама жила неплохо.

Отцу дали пожизненное. С учетом чистосердечного признания заменили на двадцать лет лишения свободы. Через шесть лет отец умер в тюрьме от рака.

Вернер похлопотал о том, чтобы Тимофея взяли в интернат. На выходные воспитанников отпускали домой, но Тимофей этим правом не пользовался. Через два года он экстерном закончил школьную программу и поступил в колледж, на юридический факультет. Переехал жить в кампус.

Габриэла пыталась ему звонить, но Тимофей попросил этого не делать. Тогда она приехала в интернат.

Тимофей не вышел, попросил передать, что плохо себя чувствует.

Вероника ждала Тимофея в такси, в дом не пошла.

Вещи, свои и ее, Тимофей собрал сам. Рюкзак повесил за спину, чемодан катил за ручку. Для того чтобы выйти за дверь, ему пришлось повернуться к ней спиной. Так, спиной вперед, Тимофей и вышел на крыльцо. Поэтому не сразу заметил стоящего у перил Вернера.

Он был одет в черный траурный костюм. А руку держал за пазухой.

На то, чтобы выхватить из кобуры оружие и выстрелить Тимофею в лоб, у Вернера ушла бы секунда.

На мгновение больше, чем понадобилось бы Тимофею для того, чтобы уйти с линии огня. Но уклоняться Тимофей не стал.

Вернер помедлил. И достал из внутреннего кармана пачку сигарет.

— Твоя мать не будет возражать, если я закурю?

— Нет, не будет. Но она с удовольствием постоит возле двери с той стороны и послушает, о чем мы беседуем.

Вернер приподнял бровь.

— В таком случае, полагаю, нам лучше отойти.

— Да. Так будет лучше.

Они отошли к сарайчику, где еще при Штефане хранился всякий хлам.

Вернер прислонился спиной к двери, запертой на задвижку. Одной рукой оперся на трость, в другой держал сигарету.

— Принести тебе стул?

— Нет. Я ненадолго. — Вернер смотрел на Тимофея — знакомым пытливым взглядом. — Ты ведь не испугался.

Он не спрашивал — утверждал.

— Нет.

— Почему? Габриэла мертва. Брю — хуже, чем мертва. Мать убита горем. А сёстры и мама — это все, что у меня осталось в жизни. Я запросто мог тебя пристрелить.