Книга Дети Хедина, страница 117 – Ник Перумов, Аркадий Шушпанов, Наталья Колесова, и др.

Вагон повернул на кольце у старого вокзала. Небо, высокое в своей искристой апрельской синеве, внезапно хлынуло в лицо, и Василий прищурился, приложил руку козырьком к глазам, вгляделся в разномастную толпу на трамвайной остановке. Там, среди жмурящихся от яркого солнца, почти по-летнему одетых граждан, стояла Люсенька. Положив голову на ее плечо, дремал Мика.

Василий остановил вагон – и она юркнула в переднюю дверь, прислонилась к перегородке кабины. Двери закрылись, и трамвай, медленно набирая скорость, понесся прочь от вокзала между низкими березами Станционной, хлеставшими по стеклам мокрыми после дождя голыми ветками. Солнце щедро лилось в высыхающие лужи, отсвечивало в серебряной сетке ручьев и рельсов. На припеках робко желтели первые одуванчики. А город звенел от проснувшихся птиц. И среди шума и щебета летел, грохоча на поворотах и стрелках, синий вагон.

Василий улыбнулся, поймал в зеркале спокойный и ласковый взгляд Люсеньки и решил, что все будет хорошо. Им по тридцать лет, и впереди вся жизнь. Такая, какую они решатся прожить. Новая жизнь.

Вагон летел и пел на одной гудящей низкой ноте, и какой-то ребенок, прижавшись лицом к стеклу, пел вместе с ним, чувствуя, как приятно вибрирует внутри весенняя песня трамвая.

Посвящается тем, кого уже нет: бабушке, дедушке и ивановскому трамваю.

— Си-до-ров, – пробормотал особист по слогам, как считалочку. – Маркус Иванович.

Так, будто пробовал на вкус. Будто произносил его имя в первый раз за прошедшие двое суток.

Сыграл со мной батя шутку, подумал капитан, большой был оригинал.

Все в роду испокон веку – Иваны, и отец, и дед, и прадед. А меня Маркусом назвал, в честь товарища Маркса, автора книги «Капитал» и товарища Кустодиева, автора картины «Большевик».

«Новую жизнь строим, радостную», – говорил батя, приходя с работы. «Лес рубят – щепки летят», – отвечал на тревожный бабский шепот, классово чуждый. «Это ошибка, Зинаида, ТАМ во всем разберутся, скоро вернусь», – в прихожей, вбивая твердые, намозоленные руки в рукава пальто. Уходил в сопровождении людей со смазанными, не в фокусе, лицами.

Не разобрались. Не вернулся.

Теперь, видать, капитана черед пришел.

Особист пристально разглядывал содержимое раскрытой папки. Так, будто и ее видел впервые.

— Что ж мне с тобой делать-то, Маркус Иваныч?

Капитан промолчал. Попробовал поймать взгляд следователя, но тот быстро, умело отвел глаза.

У него было улыбчивое румяное лицо в россыпях веснушек и оттопыренные малиновые уши. Лет двадцать – сидоровский ровесник.

На Рязанцева похож, подумал Сидоров, такой же конопатый. Как он там? Спросить? Вряд ли скажет.

— Вижу ведь, что не враг, – продолжал особист дружелюбно. – Вижу, что наш, советский человек… Ордена у тебя, ранения. Цельную саперную роту доверили. Двадцать с небольшим, а уже капитан! Как умудрился-то?

Сидоров разлепил губы:

— Быстро учусь, гражданин следователь. Мне еще на курсах говорили.

— Ню-ню, – хмыкнул особист. – Даже вон к Звезде тебя представляли! Так что ж ты мне… Что ж ты мне сказки-то эти, а… Зачем усугубляешь-то?

Сидоров медленно поднес ладонь к лицу, потер двухдневную щетину.