Книга Узоры прошлого, страница 79 – Наташа Айверс

Она впервые за день робко улыбнулась.

Спать Марья ушла рано — с кирпичом под поясницей. Я несколько раз заходила, прислушивалась к дыханию.

Степана всё не было.

Когда я поздно ночью прошла на кухню попить воды, Аксинья цокнула языком:

— Упрямый он. Не привык, чтобы не по его было. Да и стыдится. Поддаст — да пересидит где-нибудь. К утру явится, к церкви. Бог ему судья, чай не дитя малое. Иди, барыня, спать. У тебя и без него забот полон рот.

Я вздохнула и вернулась в горницу. Сон накрыл сразу, без сновидений.

Утром, когда с Аксиньей раскладывали сухое бельё по лавкам, я услышала шаги. На пороге, придерживаясь за косяк, стояла Марья. Лицо её было ещё немного бледное, но взгляд ясный.

— Матушка… — она смущённо улыбнулась. — Я вот… проводить вас хотела. В церковь.

— Так тебе ж лежать велено.

— А болит-то меньше, — тихо сказала она. — После того, как вы… ну… — она смутилась ещё сильнее. — Спину тёрли… и отвар.

Аксинья тут же выросла за её плечом:

— Я ж говорю — лежи! — буркнула она, но видно было, что довольна, что Марья чувствует себя лучше. — Да девка-то у нас упрямая. Вся в тебя, Катерина. Ну да ничего, не волновайся, я её уложу, присмотрю и отваром напою. Вы с мальцами ступайте, барыня. В храме за нас обеих помолитесь.

Я подошла к Марье, поцеловала её в лоб.

— Приляг, голубушка, — мягко сказала я. — Поспи ещё. Аксинья о тебе позаботится. А мы скоро вернёмся.

Марья прижалась к моему плечу. Было неожиданно, но приятно. Я погладила её по спинке. В этот момент в сени ворвались мальчики, сообщая, что лошадь запряжена.

Аксинья, удовлетворённо цокая, повела Марью обратно в покои, ворча уже привычно — строго, но ласково. Я же вернулась к себе, поспешно оделась: за последние недели рука сама привыкла к слоям — нижняя рубаха, сарафан, фартук, тёплый полушалок.

Мальчишек нашла в сенях. Они были почти готовы: Тимофей деловито застёгивал Савелию кафтан, поправлял ему шапку — точь-в-точь как взрослый. Савелий, не терпящий долгих сборов, топтался рядом, сапожонки его негромко поскрипывали по половицам, будто подзадоривая скорее выходить.

— Ну что, мужички, — сказала я. — В храм — за Марью и Аксинью помолимся.

Тимофей серьёзно кивнул. Савелий тоже попытался придать лицу важность, но, завидев голубей, что чинно выхаживали по двору, метнулся их гонять — и тут же получил от брата строгий окрик.

Степана во дворе не было. На свежем снегу — ни следа, ни отпечатков его сапог: только дорожка к воротам, утоптанная мальчишками да Иваном.

Бричка ждала у ворот, лошадь фыркала, мотала головой, пар клубился из ноздрей. Иван уже сидел на козлах, подтягивая вожжи. Он бросил на меня быстрый взгляд, потом за мою спину и всё поняв без слов, только уточнил:

— Аксинья с Марьей дома остались?

— Да, — ответила я.

Мы уселись: я — внутри, мальчики по бокам, укрылись пологом. Лошадь тронулась, колёса жалобно скрипнули по настилу. Дорога к церкви была уже знакомой: мимо лавок, затем — к белёной колокольне, видной издали. Колокола звали к службе — глухо сперва, потом всё отчётливее в морозном воздухе.

Бричка остановилась у церковной ограды. Мы сошли на утоптанный снег, перекрестились на золочёный крест и вошли в темноватый притвор, пахнущий воском и ладаном.

Служба прошла спокойно. Степан так и не появился и мальчики в этот раз стояли рядом с Иваном: Савелий переступал с ноги на ногу, но старался держаться чинно; Тимофей время от времени бросал в мою сторону пристальный взгляд — будто убеждался, что со мной всё хорошо. А я мыслями возвращалась к росписям, к земельным делам… и к завтрашнему дню. В понедельник муж должен был явиться в палату подписывать купчую. А если не придёт — где его искать?