Книга Узоры прошлого, страница 48 – Наташа Айверс

Последний год маминой жизни, когда я уже заканчивала институт, был самым тяжёлым. Болезнь почти не давала ей передышки. Она слабела с каждой неделей, и всё чаще дни проходили в постели. Но были и светлые моменты. Иногда я возвращалась домой после занятий и заставала картину, от которой щемило сердце: папа лежал рядом с мамой на кровати, обняв её. Он что-то тихо рассказывал ей, гладил по волосам, шептал ласковые слова. Иногда он не успевал скрыть слёзы — торопливо смахивал их ладонью, отворачивался, а я делала вид, что не замечаю. Но сердце сжималось: видеть его боль было едва ли не мучительнее, чем видеть саму маму, уставшую от болезни и измождённую.

И когда её не стало, он будто потерял часть себя. Папа сдался.

Я видела, как человек, ещё недавно несший на себе всё — хозяйство, заботы, ночные смены и уход за больной женой, — вдруг сломался. Словно в нём погас внутренний свет. Он постарел за считанные месяцы: волосы поседели, лицо осунулось, глаза потухли. Он перестал бриться, ходил в мятой одежде, вечно нестриженый. Болезни навалились на него одна за другой: опухшие колени, хромота и палочка.

Самое страшное было даже не это. Он замкнулся в себе, перестал встречаться с друзьями, сидел дома молча, глядя в одну точку. Ему будто стало всё равно, что будет дальше.

И я испугалась. Мне казалось, что я теряю его — единственного близкого мне человека. Я не знала, как вернуть его к жизни. Я перепробовала всё: тянула в гости к его друзьям, уговаривала поехать в парк, в санаторий, даже в поликлинику записывала, но это не помогало. А потом я вспомнила, что когда-то помогло маме держаться. Тянуть его в храм пришлось почти силком.

Он ворчал, отмахивался и бурчал привычное:

— Что мне там делать, Катя? Я своё пожил… Горбатого могила исправит.

Но я не сдавалась, помнила, как вера помогала маме смириться с прогнозом врачей. И решила: вдруг и для него это станет спасением.

В первое воскресенье он пошёл со мной нехотя, шаркая, опираясь на палочку. Стоял в храме понуро, смотрел в пол. Я тогда едва сдерживала слёзы: так больно было видеть, как мой сильный и красивый папа, мужчина сорока-пяти лет превратился в тень самого себя.

Но потом что-то изменилось. Сначала он заговорил с батюшкой после службы. Я не слышала их разговора, но заметила, что он вышел из храма не таким, как вошёл: плечи чуть расправились, взгляд прояснился.

Через пару недель я застала его дома с книгой в руках. Он сидел у окна, шептал слова, водил пальцем по строкам. Когда я вошла, смутился, но потом усмехнулся и сказал:

— Так легче, Катюша. Будто я не один.

Я увидела перемены. Он снова стал интересоваться моими делами, спрашивать о работе, о друзьях, взял инструменты и починил кран, что тёк месяцами, а вечером мы впервые за долгое время сидели за чаем и разговаривали — не о маминой болезни, о её могиле, а просто о жизни, о парне, что я встретила на выставке молодых художников.

Поначалу я радовалась: папа стал чаще подниматься с кресла после работы, брался за мелкие дела по дому. Мы снова начали разговаривать по душам. Он спрашивал о моей учёбе, о Вите, интересовался, когда я собираюсь замуж, когда подарю ему внуков. Иногда улыбался так, как я не видела уже давно.

Но временами он словно уходил в себя, сидел в кресле, уставившись в одну точку, и даже не слышал, как я к нему обращаюсь. Он то оживал, то снова становился стариком: я понимала, вера немного помогла ему удержаться, но тоска по маме не отпускала. И когда он решился съездить в паломничество по святым местам, я радовалась и надеялась, что он найдёт там то, что окончательно выведет его из этого горя.