Книга Узоры прошлого, страница 20 – Наташа Айверс

Это были счётные записки из лавки, ежедневные пометки на обрывках бумаги. Но самой книги учёта — настоящей торговой книги с итогами, расчётами и оборотами — я так и не нашла.

В шкатулке я обнаружила сложенные ассигнации: старые, местами потрёпанные. Пересчитала. Всего около пятидесяти рублей. Смехотворная сумма — если вспомнить, что только на зеркала в моём приданом ушло сорок, а серьги с бирюзой стоили тридцать. И уж совсем ничто — рядом с теми тремя тысячами приданого.

Выходит, это всё, что осталось? Эти пятьдесят рублей — и есть весь наш нынешний запас?

Квитанции с пивоварни, купчие и накладные, что лежали в ящике стола, тоже были все были давнишние, ни одной свежей. Судя по всему, последние бумаги хранились в другом месте — наверное, у мужа. Среди найденных мелькали названия: «бочарни Каширина», «солод мелкий ячменный», «бродильни — ремонт в подвале». На одной из расписок было выведено: «Партия пива светлого, 4 бочки, доставлены в трактир у Мясницких ворот». Это был самый «новый» документ — за прошлый год.

А вот среди более свежих бумаг попадались только долговые записки:

«Куплено в лавке в долг: лапти, масло, свечи восковые...»

Или:

«В счёт — за еду из харчевни, 2 блюда с доставкой...»

И даже:

«Долг художнику: портрет дамский — 25 рублей; пейзаж — 18 рублей»

Я застыла, нахмурившись. Портреты? Пейзажи? Разве не Екатерине должны были платить за написанные картины?

Я подошла к окну. Там, у стены, стояла изящная кушетка с изогнутой резной спинкой, обитая мягкой, нарядной тканью, похожей на бархат. Сбоку стоял деревянный мольберт, накрытый полотном, пряча недописанную работу от чужих глаз.

Рядом — аккуратный ящичек на тонких ножках, с отделениями внутри. В них — грифельные карандаши, несколько кистей. Палитра, на которой засохли мазки охры, киновари, умбры и лазури, маленький стеклянный флакон с льняным маслом, ещё один — с терпентином, и мисочка с засохший краской по краям.

У стены, прислонённые друг к другу, стояли несколько завершённых картин: пейзажи, букеты, портреты юных барышень с одинаково мечтательным взглядом и локонами, аккуратно разложенными по плечам. У всех — одна и та же подпись в уголке: «Кэти». Легкомысленно, по-девичьи. На накрытом тканью холсте, что стоял на мольберте, сквозь тонкий слой свежей краски проступали другие инициалы: «А. И. Беляев». Росчерк — явно мужской.

Похоже, она покупала чужие работы и закрашивала подписи, ставя своё имя поверх. Я коснулась щетины одной из кистей — она оказалась мягкой, почти неиспользованной. Краски на палитре были хоть засохшими, но не смешанными. Ни одной тряпицы для вытирания, ни следа работы художницы.

Значит… это была не мастерская. Это был уголок для гостей, которых Екатерина Ивановна, судя по всему, хотела впечатлить.

Я вернулась к бюро, аккуратно расправляя на столешнице стопку счетов.

«Печенье миндальное, „заграничной выпечки“, из лавки купца Аверкия Корнилова, Верхний ряд Гостиного двора — 3 рубля. Вино бордоское, бутылка — 6 рублей. Торт с орехами — 7 рублей. Карамель жженая, коробка — 2 рубля 10 копеек.»

И ниже: «Свечи восковые, праздничные — 10 штук, 5 рублей. Аренда музыкантов на вечер — 20 рублей.»

Судя по всему, Екатерина Ивановна жила на широкую ногу — на зависть другим купчихам. Только вот ни Иван, ни Марья, ни Савелий с Тимофеем, похоже, и в глаза не видели всех этих изысков. Я вспомнила слова Аксиньи о «пироге из мясной лавки». А вот и он: «Пироги мясные, столичные, „по петербургскому рецепту“, лавка при Немецкой слободе — 18 рублей».