Книга Полоса препятствий для одержимых - 1, страница 25 – Екатерина Ильинская

Он поднял меня легко, как пушинку. Я уткнулась лицом в ткань его одежд, пахнущую грозой и горькими травами, и впервые за долгое время почувствовала себя... хорошо?

Самое страшное уже случилось, правда? Хуже ведь уже некуда? Значит, можно больше не бояться?

— И вот тебе мой дар, — прошептал он, укладывая меня на кровать. — Если кто-то искренне спросит, что с тобой происходит... ты можешь сказать правду. Я разрешаю. Расскажи про демона. Про тьму. Про всё.

Он положил меня в кровать и укрыл одеялом. Движения были бережными и почти нежными. Мелькнула мысль, что надо бояться, но сил ужасаться не было.

— Но... — В его голосе проскользнула грустная усмешка. — Кто спросит?

— Спросят, — насколько могла твёрдо возразила я, но прозвучало скорее вопросительно. И очень тихо. А через мгновение я провалилась в сон, который был глубже и темнее любой ночи.

Последнее, что слышала, засыпая, — затихающую мелодию флейты.

И вот пути их пересеклись на перекрёстке древних троп, где стоял обелиск с вырезанными именами героев и злодеев прошлого. Кай Синхэ шёл на зов сердца, чтобы спасти великий артефакт от уничтожения. Хэй Фэн — чтобы поглотить его и стать сильнее.

Отрывок из «Легенды о великом герое Кае Синхэ и подлом демоне Хэй Фэне»

Два дня до отъезда на Состязания тянулись, подобно густой смоле, текущей из повреждённой сосны. Медленно. Вязко. И с отчётливым запахом неизбежности. Вместо крови внутри теперь бежал страх, но в душе появилась надежда, что кто-то достаточно сильный и знающий сможет вытащить занозу зла из моей души. И это помогало смириться с захватом. Наверное, так и работала тьма, подавляя волю к сопротивлению через мысли, что спасение возможно. А потом растаптывая эти надежды.

Я снова превратилась в тень.

Не в ту зловещую, что жила теперь в моей душе и иногда шептала язвительные комментарии, а в обычную, бледную тень, скользящую по коридорам Школы Девяти Напевов. Я ходила за лекарем Пэем и наставником Цином, словно привязанная невидимой нитью, заглядывала им в глаза, ловила каждое движение бровей, надеясь...

На что?

На то, что кто-то из них остановится. Всмотрится. Увидит, что за внешним спокойствием, которое они принимали за «нефритовый стержень духа», скрывается паника, бьющаяся о рёбра, как птица о прутья клетки. Что они спросят: «Шуин, что случилось? Тебя что-то тревожит?». И тогда я расскажу.

Но они были слепы.

— Удивительно, — бормотал лекарь Пэй, в очередной раз перехватывая моё запястье сухими, пахнущими полынью пальцами.

Мы стояли в галерее, залитой утренним светом. Мимо пробегали младшие ученики, кто с вёдрами с водой, кто со свитками, а кто с музыкальными инструментами. И каждый, проходя мимо, опасливо косился на мои поблёкшие волосы.

— Пульс ровный, — продолжал лекарь, и в его голосе звучало искреннее удивление, смешанное с недоумением. — Жар ушёл без следа. Каналы ци, которые ещё вчера едва ощущались, теперь полны. Я бы даже сказал... пугающе полны для твоего уровня духовного развития.

Я открыла рот, но язык, казалось, присох к нёбу, не давая назвать причину этих перемен. Только пальцы, незаметно теребящие край рукава, выдавали, чего мне стоит спокойствие.

«Спросите меня. Спросите, откуда эта сила. Пожалуйста».

Ничего.

— Это... — Я выдавила из себя сиплый звук. — Это всё благодаря вашим отварам, господин Пэй.