Книга Непристойное поведение, страница 15 – Лилия Хисамова

Намереваясь вонзить острые зубчики вилки в тарелку, нечаянно попадаю прямо на свою руку.

— Аааааай! — взвизгиваю от боли.

— Ди, успокойся. Ты чего?

Но физическая боль — ерунда по сравнению с тем, что разворачивается в груди. Мысленно стону, ругая себя.

Вот ведь идиотка.

Говорила же себе не влюбляться. Ничего хорошего из этого не выйдет. Но пошла наперекор своим принципам, и судьба, не церемонясь, носом окунула меня в дерьмо. Грязное, вонючее, самое настоящее дерьмо.

Все мои школьные влюблённости рядом не стояли с тем чувством, что я испытываю к Громову. Мы провели вместе всего один день. Но какой. Это были волшебные мгновения. Нам было нереально хорошо…

Ложь… Это всё было не настоящим. Парень просто развлекался, посмеиваясь над моей наивностью.

Правда, как ушат ледяной воды, действует на меня отрезвляюще. И прекрасный образ Громова рассыпается наподобие облупившейся штукатурки на старой стене.

Глеб Громов — предатель! Сволочь. Козлина.

Решил поиграть со мной? Ему не сойдет это с рук. Мразь. Не на ту напоролся.

Боль в руке всё никак не хочет униматься. Я лезу в сумку, чтобы достать влажные салфетки. Но не успеваю открыть замок, как мой главный кошмар собственной персоной появляется в студенческой столовой.

Мерзавец подмигивает мне, кивком приглашая подойти к нему.

Ага, разбежалась. Кем он меня считает? Собачкой на поводке?

Слёзы так и норовят навернуться на глазах.

Стоп! Сейчас не время для самокопания.

Я хмыкаю, покачав головой от досады. Гад не дождётся моей слабости. Если из нас двоих кто и будет рыдать, то точно не я.

“Ты не нравишься ему. Совсем! Он на тебя поспорил”, — слова подруги продолжают крутится в голове, как старая заезженная пластинка, противным скрежетом царапая мне и без того разбитое сердце.

Оставив Ксю с разинутым ртом, подрываюсь с места и, одержимая местью, мчусь к мерзавцу.

— Привет, — сложив руки под грудью, воинственно произношу я. — Ты меня звал?

— Привет, красотка. Покатаемся?

— С тобой? — пренебрежительно прохожусь по нему взглядом. — Нет уж, спасибо.

Делаю шаг к незнакомому парню, стоящему возле Глеба, и, обхватив ладонями его лицо, рывком впиваюсь в губы. Поцелуй длится не дольше секунды. Я быстро отстраняюсь, соблазнительно облизываю губы и язвительно произношу:

— Знаешь, Громов, я всё никак не пойму: и чего девчонки о тебе так много болтают? Целуешься ты отстойно. Даже твой друг делает это круче тебя.

Громов превращается в живую статую. Кажется, что парень даже дышать перестал. Его взгляд. Он словно душит меня своей ненавистью. А на некогда чувственных губах появляется пугающий оскал. Становится неуютно. Зябко. Не знаю, как я до сих пор на ногах стою.

Глеб хватает меня за руку и с силой сдавливает запястье.

— Шлюха, — рычит прямо в лицо, ошпаривая огнём своего дыхания.

В серых глазах блестит чистое безумие. Зрачки покрывает мгла. И в этих холодных глазах я читаю свой приговор.

— Ну, что я тебе говорил, — нависшую тишину нарушает наполненный злорадством голос его друга. — Надо было брать, пока давали.

— А смысл её трахать? — Громов произносит каждое слово бездушно и безжалостно. — У неё вагина как подземный тоннель, что всунул, что нет, не поймёшь.

Отпускает мою руку. И, выставив меня посмешищем, под общий хохот толпы, злорадно ухмыляясь, уходит из столовой.