Онлайн книга «Кровавый вечер у продюсера»
|
— Я провела этот час в своей комнате. И спустилась вниз, только когда поняла, что брат не дает звонки. — Вам не хотелось как можно скорее увидеть фильм? — Для чего? — Она помешала рагу лопаткой и деловито обратилась к Крячко: — Вынимайте противень, если тыква и лук готовы. Это рагу — мое снадобье от всех бед. Оно взбодрит разочарованных гостей. Подадим его прямо в коттеджи с остальными блюдами перед отходом гостей ко сну. А то позвали людей и напугали до смерти. В прямом смысле. «Так вот кто тут настоящий Вилли Вонка! Брата задушили и пригвоздили к экрану, как киношный реквизит, а она думает о настроении гостей!» — Фильм все равно нужно закончить. И нужно, чтобы Коэн не уехал, теряя тапки, в свой Голливуд, — продолжала Шмуклер. — Думаете, — Крячко втянул носом согревающий, домашний аромат овощей, — его остановят тушеные овощи? — Обычные — нет. Но этому рецепту меня научила одна канадская повариха, когда я ездила на переговоры с аукционным домом «Heffel Fine Art» в Ванкувер в прошлом месяце. Заодно продала пейзаж Эмили Карр «Осень во Франции» сыну Кеннета Хеффеля, Дэвиду. — Ее грубоватый голос смягчился, когда она произнесла имя основателя компании. — Вот у кого был папенька выдающийся! Тут тебе и промышленник, и коллекционер искусства, и патриот. Продвигал канадских художников, в том числе Карр, и заставил-таки говорить о них мир… — Вы как будто не скорбите о брате, — медленно проговорил Гуров. Ее сосредоточенность на чем угодно, кроме трупа в домашнем кинотеатре, начинала его раздражать. — Это вопрос? — Мара деловито приняла у Крячко запеченные овощи и помешала карамелизованный рубиновый лук и золотистую, как янтарь, тыкву. — Наблюдение. — Не буду врать, что вы плохо разбираетесь в людях. — Шмуклер добавила в кастрюлю овощной бульон, убавила газ и ловко срезала один из привязанных под потолком пучков зелени. Когда на разделочной доске очутились укроп, чеснок, спелые горошины помидор черри, Мара тяжело опустилась на стул перед ней и с выражением отходящего в мир иной царя зверей взглянула на сыщиков. — Вы замечали, — она будто наконец провалилась в вязкую паутину мыслей человека, в чьем доме поселилась безвременная смерть, — как сливаются слова, когда говоришь «в рагу»? Все прозаично. Отправляешь в кастрюлю красный картофель, мясистые, как твой уродливый с детства нос, перцы, зрелые кабачки… И произносишь вслух, впроброс, что испытываешь к кому-то ненависть. А этот кто-то щедро платит тебе ненавистью в ответ. — Крячко заметил, что нож в ее крепких руках измельчал зубчики чеснока так, что они становились похожими на лепестки миндаля, которыми его жена Наталья посыпала пружинистые имбирные кексы. — Моя неприязнь к брату была такой же привычной, как дела по дому. Он принадлежал к ветви семьи, которую бабка, — Мара вдруг замолчала, будто испугалась прозвучавшего слова, — считала единственной. Наш с Маей дед, мать были лишь вынужденной мерой для нее. А вот покойный казак Назар, спасенный от немцев сын Левушка, внук Гриша — это другое. Она всем своим видом показывала, что только в сыне и внуке течет голубая кровь пражских ювелиров Гольдарбов. Словно в них влили все, что она смогла увезти… Знаете, моя мать была лучшим ювелиром и управленцем, чем ее брат? Мы с сестрой учились, управляли магазином, вели бизнес, торговались на аукционах лучше своего брата. А толку? Мы, как рабочие лошадки, зарабатывали деньги — Гриша их вкладывал в воплощение своих замыслов. Мы приумножали — он тратил. Думаете, — она посмотрела на сыщиков в упор, — я не знаю, что нас с Маей сейфами зовут? Почему-то считается, что, если женщина уродлива, она как бы в чем-то виновата и ее можно оскорбить. Хотя что вы об этом знаете? — Шмуклер махнула рукой на Гурова: — Милиционер, женившийся на актрисе, все равно что рабочая пчела, покинувшая улей ради бабочки, чтобы сберечь ее похожие на цветы, влекущие хищников крылья. |