Книга Пионерский выстрел, страница 38 – Игорь Томин

— Горюновой?

— Да. Она ведь не просто так меня задела. Я же понимаю – во мне что-то не то. Вроде и воевал, и документы есть, а люди чувствуют подвох.

Максим затянулся сигаретой.

— Какой подвох?

— Да весь я – подвох, – горько усмехнулся Чернов. – Город этот к такому настроению располагает. К размышлениям о жизни.

— Львов, вы имеете в виду?

— Да. Здесь как-то особенно остро чувствуешь потребность в литературе, мечтах, влюбленности… Вот и накатило на меня.

Максим не стал дожидаться, пока собеседник соберется с мыслями и продолжит, и резко поменял тему:

— А зачем в номер Горюновой заходил?

Чернов словно окаменел. Он медленно опустил голову, обхватил ладонью лоб. Несколько мгновений он молчал. Затем глухо произнес:

— Я чувствовал на этом литературном вечере, что все кончится плохо… Не могу объяснить, но чувствовал. Потому не сдержался, заглянул к ней. Но она уже была мертва. Я платком дверную ручку вытер и кинулся куда глаза глядят… Напиться хотел…

— Так остро переживал? Вроде чужой тебе человек.

— Она была… как вам сказать… честна перед всеми нами. И говорила правду. И это не всем понравилось… Я ее очень понимал. До глубины души. До самого сердца…

Чернов сжал руку в кулак и прижал его к середине груди.

— Знаете, товарищ следователь, – вдруг со всплеском эмоций заговорил Чернов, – я вам расскажу одну историю. Может, поймете тогда, почему я такой… странный.

— Слушаю.

Максим закурил и посмотрел на осунувшееся нездоровое лицо Чернова.

— Это было в сорок четвертом, когда меня из партизанского отряда направили в регулярную армию. В нашу 701-ю дивизию. Мне было восемнадцать, я был еще совсем мальчишка, хотя уже с боевым опытом.

Он сделал паузу.

— И там, в полевом госпитале, я встретил девочку. Санитарку Катю. Семнадцать лет, светлые косы, смеялась, как колокольчик. Первая любовь, понимаете?

Максим кивнул.

— Мы встречались тайком, когда выдавалась возможность. Я писал ей стихи, она читала мне письма от родителей из деревни под Гомелем. Мечтали, что война кончится, поженимся…

— И что случилось?

Чернов тяжело вздохнул.

— Наступление началось. Нас перебросили к Варшаве. А госпиталь… госпиталь попал под артобстрел. Прямое попадание в палатку, где она работала.

На аллее стало очень тихо. Казалось, что вдруг исчезли автомобили, пешеходы, даже голуби.

— Я узнал об этом через неделю. Товарищ из штаба рассказал. И что-то во мне сломалось тогда. Воевал дальше, исправно, но как будто не я. Как будто душа осталась в той палатке.

— Глеб Михайлович…

— А потом, когда война кончилась, все радовались, женились, детей рожали. А я не мог. Все время казалось, что предаю ее память. Так и прожил один.

Чернов затушил сигарету о край урны.

— Вот и получается – вроде и ветеран, и воевал честно, а люди чувствуют во мне какую-то… недосказанность. Как и Горюнова вчера. Будто я не настоящий.

Максим молча смотрел на этого седоватого, уставшего от жизни человека. И понимал – перед ним одинокая душа, которая так и не смогла оправиться от военной трагедии.

— Спасибо за откровенность, – сказал он наконец. – И поверь – ты настоящий ветеран. Война у каждого своя.

Чернов благодарно кивнул, и в его глазах впервые за эти дни появилось что-то похожее на покой.

Осенний Стрыйский парк встретил Валентину тишиной и умиротворением. Дорожки вились по пологим склонам между оголившимися деревьями, старинные скамейки с чугунной литой основой стояли в самых живописных местах. Сложенный из серого камня «Грот» был покрыт пожухлой листвой, а кирпичные бордюры дорожек и клумб поросли изумрудным мхом.