Книга Мертвое зерно, страница 16 – Игорь Томин

— Поэтому чужих воспринимают одинаково, – кивнула Валентина. – Вежливо улыбаются, но близко не подпускают. Здесь круговая порука – не слово из учебника. Это привычка выживать общиной. Секреты делят на «наши» и «не наши».

— Прорвёмся, – усмехнулся Илья. – Все имена выучу, всем руки пожму, со всеми водки выпью. И стану своим в доску.

— Осторожнее с обещаниями, – сказала Валентина. – Здесь доверие – вещь неторопливая. Как тесто на хлеб. Поторопишь – комом выйдет.

— Ладно, буду пить не спеша, – Илья положил недоеденное яблоко на край скамьи. – Макс прав, кислятина страшная.

Из окна школы падал прямоугольник света, в нём плавно танцевали комары и мотыльки. Где-то в соседнем дворе коротко звякнули вёдра, скрипнула калитка. Валентина отправила огрызок в бурьян. Илья поднялся.

— Пошли, – сказал он. – Иначе Туманский съест колбасу без нас и скажет, что так и было в плане.

Они пошли к школе. Скамья осталась под яблоней, ведро с кислыми яблоками – в траве, как немое обещание завтрашних разочарований.

Илья как раз вышел на главную, когда Любка замахала ему издалека. Рядом с ней шёл мужчина с чемоданчиком – крепкий, коренастый, усталый, с упрямыми складками у рта. Подошли к калитке, перемолвились с оперативником парой слов:

— Пап, это Илья Воронов. Из Москвы. – Любка показала ладонью, будто представляла артиста на сцене. – Он со мной утром… помог.

— Москва… – Мужчина кивнул, без улыбки. – Проходите.

Двор подметён, по утоптанной дорожке в сад пробежала кошка, мелькнула и пропала. Андреев наклонился к замку, попытался вставить в гнездо ключ. На связке болталась кожаная косичка – аккуратная, ровная, с вплетённой в неё золотой ниткой и с маленьким узелком в конце. Илья усмехнулся: похоже, дочка снабдила весь дом такими брелоками.

— Пап! – с укором сказала Любка. – Открыто! Лидка дома!

В хате прохладно. У окна стол. В углу – белёная печь. Слева шкаф с потёртыми дверцами. Поперёк комнаты натянута верёвка, на ней занавеска в цветочек, за ней угадываются кровати.

Младшая дочь Лидка была дома. Сидела на табурете, поджав ногу, иголкой ловила кромку платья. Когда Любка зашла, младшая быстро подняла глаза, скользнула взглядом по Илье, улыбнулась мельком, как зеркальцем блеснула, и тут же спрятала улыбку.

— Это дядя из Москвы, – сказала Любка на всякий случай.

— Вижу, что не из Курманово, – ответила Лида. – Наши дяди в светлых пиджаках не ходят.

— Лид, – коротко бросил отец. – Язык при себе.

Лида хмыкнула, снова ткнула иголкой в край платья. Пальцы у неё быстрые, ловкие. Пальцами можно спорить и без слов: как девочка медленно отложила иголку, как она ровно поправила прядь. Любка ответила тем же – демонстративно и с раздражением выровняла сандалии сестры, которые и без того стояли у стены вполне себе ровно. Между ними проскользнуло то, что в протокол не запишешь: вечный спор, кому полоть, кому воду носить, чья очередь под корову и кто поросёнку давать будет.

— Садитесь, – сказал хозяин Илье. – У нас просто.

— Просто – это удобно, – согласился Илья. – Андрей Викторович, верно?

— Верно, – отец поставил чемодан у печи, присел на край стула, как на пружину. – Вы по делу. Понимаю.

— По делу, – мягко кивнул Илья. – Про Сашку вы, конечно, уже всё знаете. Я хотел уточнить, когда вы утром шли на самолёт, видели ли вы по дороге…