Книга Поручик Ржевский и дамы-поэтессы, страница 68 – Иван Гамаюнов

Позади церквей виднелся ряд каменных домов, весьма красивых, но дальше, в глубине Затверецкой части, многие строения выглядели как деревенские избы. И там же прятались два кабака.

Конечно, если смотреть от губернаторского дворца, питейные заведения оставались невидимыми. Чтобы их заметить, следовало переправиться через Волгу по деревянному плавучему мосту и проехать по улицам Затверечья.

Возле одного из кабаков протекал ручей под названием Буханский, впадающий в реку Тверцу, которая в свою очередь впадала в Волгу. Отчего ручей возле кабака назывался Буханским, никто сказать не мог. И также никто не брался объяснить, почему слобода, расположенная между Буханским ручьём и рекой Тверцой называлась Выползиха. Однако все встречные жители в один голос твердили Ржевскому, что с кабаком это не связано.

Как бы там ни было, Затверецкая часть считалась приличным местом, и там порой селились уважаемые горожане, не желающие мириться с теснотой центра. Именно в Затверечье появлялась возможность развернуться — построить себе усадьбу с садом, и это, судя по всему, прельстило покойного мужа Анны Львовны Рыковой. Здание, которое теперь занимала вдова и устраивала в нём клубные собрания, окружал огромный сад.

Самой Анне Львовне здесь, конечно, тоже нравилось. Для поэтических натур сад очень важен. Там располагаются замшелые статуи, скамейки под кустами сирени, уединённые беседки и прочие предметы, вдохновляющие на сочинение стихов со словами «брожу», «гляжу», «печаль», «даль», «шаль» и тому подобными.

Однако Анна Львовна не хотела, чтобы прохожие видели, как она бродит по своему саду, с печалью глядя вдаль и придерживая шаль. Сад был обнесён глухим высоким забором из крепких досок, и створки ворот оказались такими же. Лишь когда эти створки распахнулись, впуская экипаж Ржевского, поручику стала видна дубовая аллея, по-осеннему безлистая, а в конце её — двухэтажный каменный дом, выкрашенный светло-зелёной краской.

Внешний вид здания вдохновлял на поэзию не хуже, чем сад. Во-первых, это делала лепнина в виде развёрнутых свитков, обрамлённых лавровыми венками. Правда, при ближайшем рассмотрении оказалось, что на свитках ничего не написано. «Если ничего не написано, за что же лавры? — подумал Ржевский. — Авансом?»

А во-вторых, поэтический флёр зданию придавали широкие балконы с оградой из пухлых фигурных столбиков: один балкон — над центральным входом и ещё два — по бокам. Все балконы обвивал виноград, неизвестно как прижившийся в северных краях. В стихах такие лозы обычно помогают воздыхателю забраться в спальню к возлюбленной, поэтому балконы выглядели весьма вдохновляюще.

Увы, в доме Анны Львовны, учитывая её строгость и безупречную репутацию, вряд ли кто-то куда-то забирался. Судя по всему, виноград вдохновлял на поэзию о бурях страстей, в этом доме никогда не происходивших. «Ничего. Я это исправлю, — подумал поручик. — Здесь такие страсти начнут кипеть, что поэт Барон позавидовал бы. Или как его там? Байрон?»

Анна Львовна велела не опаздывать, поэтому Ржевский приехал заранее. Более чем за полчаса. Швейцар в передней принял у гостя головной убор — гусарский кивер — и произнёс:

— Прошу в залу. По лестнице налево, а там увидите. Хозяйка одевается. Скоро выйдет.

Поручик хотел пошутить: «Вашей хозяйке для встречи со мной незачем одеваться», но сдержался. Следовало вести себя осторожно, дабы чересчур уверенным поведением не спугнуть даму, намеченную к соблазнению.