Книга Поручик Ржевский и дамы-поэтессы, страница 31 – Иван Гамаюнов

— Согласен, мадам, — снова встрял Ржевский. — Грудь ваша полна, округла, и вообще очень даже…

Рыкова, приоткрыв один глаз, недовольно хмыкнула.

— Дослушайте сначала, — сказала она. — Я имела в виду совсем не это.

— А! — протянул Ржевский. — Вот оно что! — Он нарочито задумался: — Но слёзы ведь в глазах, а не в груди. Разве грудь может быть наполнена слезами?

— Может, — снова раздался голос Пушкина, но на этот раз откуда-то из-под стола. — Ведь если сердце способно плакать, то, значит, и грудь может быть наполнена слезами. Я слышал у поэтов такое выражение.

— Ах! — в восторге вздохнула Рыкова. — Как тонко вы воспринимаете поэзию, Александр Сергеевич! — Она посмотрела туда, откуда доносился голос Пушкина. — Но почему вы под столом?

— Пуговицу никак не найду. Но вы продолжайте. Мне всё прекрасно слышно.

Рыкова продолжала:

— Вы слишком строги к себе, мадам! — воскликнул Ржевский. — Ваша поэзия вовсе не пошлая. Я как известный пошляк… то есть как человек, знающий, что называется пошлым, могу с уверенностью сказать…

— Да что же вы никак не дослушаете! — рассердилась Рыкова. — Дослушайте.

— А! — снова протянул Ржевский. — Теперь ясно. — Поскольку Рыкова молчала, он на всякий случай уточнил: — Это финал? Вы закончили? А то опять скажете, что я не дослушал.

— Закончила, — сухо произнесла Анна Львовна.

Тогда Ржевский вскочил с места и принялся громко аплодировать:

— Браво, мадам! Браво! Прекрасно! Браво! Давно не слышал стихов с таким глубоким смыслом. Браво! Браво!

Рыкова, только что сердившаяся, простила поручика и снисходительно улыбнулась ему, а затем поклонилась всему обществу, которое, чуть подумав, последовало примеру поручика и тоже начало аплодировать стоя.

Аплодисменты продолжались не менее минуты, но Рыкова, окружённая овациями, вдруг опомнилась и беспокойно оглянулась:

— А где же Пушкин?

Поэта и впрямь нигде не было. Его принялись окликать по имени отчеству, но он не отзывался. Посмотрели за диваном, под столом, но никого не нашли.

— Так он небось в передней свою пуговицу ищет! — с самым невинным видом воскликнул Ржевский, чтобы никто не заподозрил побега. — Пойду посмотрю.

Пушкин в передней как раз надевал перед зеркалом цилиндр, только что поданный швейцаром.

— Ну что? Едем? — спросил поэт.

— Минуту, — ответил поручик и снова взбежал по лестнице наверх, в залу.

Всё общество вопросительно смотрело на Ржевского, а тот уже сообразил, что теперь можно использовать лучшую отговорку из всех возможных.

— Ну что? — сердито спросила Анна Львовна. — Нашёл Пушкин пуговицу?

— Не в пуговице дело, — изобразив смущение, ответил поручик. — У Пушкина живот прихватило, но это же человек деликатный: разве признается! Видать, макароны с пармезаном впрок не пошли.

Старушка Белобровкина поверила:

— Да, от гостиничной еды что угодно может быть. Домашняя пища куда лучше.

Ржевский поспешил откланяться:

— Повезу Пушкина обратно в гостиницу. Уж извините.