Книга Поручик Ржевский и дамы-поэтессы, страница 128 – Иван Гамаюнов

— Ты меня гонишь?

— Нет, но…

— Тогда довольно об этом, — сказал Пушкин. — Я уже решил на свадьбе погулять и не отступлюсь. А на счёт Рыковой… считай, что ты меня предупредил. Но испортить мне веселье я ей не позволю.

Ржевский задумался:

— Чувствую, придётся мне Рыкову поцеловать при всех, как я и грозил. Не хочу, а придётся.

* * *

Тасенька в подвенечном платье была так же похожа на журнальную картинку, как и Петя, а сама на себя не похожа.

Когда поручик явился к Мещерским, Тасенька в своей спальне обувалась. Точнее, невесту обували. Она сидела возле туалетного столика, а её шафер, с которым Ржевский был знаком лишь шапочно, одевал ей белую атласную туфельку. Судя по всему, не в первый раз, потому что Тасенька чуть привстав, с неудовольствием заметила:

— Опять мешают.

Согласно обычаю, шафер невесты должен был во время обувания положить ей под каждую пятку по золотой монете, чтобы «всю жизнь ступала по золоту». Но что-то не ладилось.

Завидев Ржевского, княгиня София Сергеевна, сидевшая в спальне на кровати, сказала:

— Что ж делать, Тася. Потерпи. Смотри, вот уже и Александр Аполлонович приехал. Не время привередничать. Пора в церковь.

Белобровкина, сидевшая рядом с Софией Сергеевной, повторила:

— Потерпи. Надо обычай соблюсти.

Тасенька сделала несколько шагов:

— Маменька, я на обе ноги буду хромать.

— А ты на мысок опирайся, не на пятку, — сказала княгиня.

Тасенька, стараясь сохранять невозмутимость, сделала ещё два шага.

— Вот и умница. Почти не хромаешь, — сказала Белобровкина.

Ржевский протянул руку:

— Пойдёмте, Таисия Ивановна.

Парикмахер, присутствовавший здесь же, накинул невесте на лицо фату, приколотую к замысловатой причёске.

Портниха, тоже стоявшая рядом, в последний раз оправила на Тасеньке юбку и осталась довольна результатом.

Одна из служанок, чуть пригладила края Тасенькиной белой атласной накидки с опушкой из белого меха и такой же меховой подкладкой. Всё-таки ноябрь на дворе.

У крыльца уже стояла роскошная белая карета, запряжённая четвёркой серых (почти белых) коней. Ржевский посадил туда невесту и какого-то мальчика с большой иконой — отнюдь не белой. Сам же должен был ехать в своей коляске впереди, как бы расчищая для кареты путь.

Ещё одну карету подготовили для Белобровкиной и для князя Ивана Сергеевича, которым обычай не мешал присутствовать на свадьбе. Этот экипаж должен был замыкать «поезд».

Князь садился в карету с почти безразличным видом, а старушка Белобровкина была воодушевлена и на прощание сказала Софии Сергеевне:

— Не вздыхай. После тебе расскажу в подробностях, что там было и как.

Провожать невесту вышли все домашние слуги и долго махали вслед, когда экипажи выехали за ворота и покатили по улице.

Ржевский, сидя в открытой коляске, мог свободно наблюдать, как прохожие — и простые, и знатные — останавливаются на тротуарах и сворачивают головы. Зрелище для публики, надо думать, было впечатляющее, тем более что и коляску Ржевского — а он пробыл в доме Мещерских всего ничего — успели украсить по-свадебному: накрутить всяких лент и бубенчиков.

Рысак, запряжённый в неё, с непривычки прижимал уши и косился назад. Ни звон, ни новый вид экипажа коню явно не нравился, но следовало терпеть.

Кажется, была преодолена уже половина пути, когда Тасенька вдруг высунулась из окна кареты и закричала: