Книга Убийство в садовом домике, страница 111 – Геннадий Сорокин

— Нет. Зачем? Я что, лекарств не видел? Я его предупредил, что если он водкой, как договаривались, не расплатится, то ему мои дружки все зубы выбьют. Он заверил, что вечером спиртное будет, и не обманул.

— Надо будет на месте показать, где вы кражу совершили.

— Ну вот еще! – запротестовал Ижиков. – Я что, стукач, что ли? Никуда я не поеду.

— Пока съездим на место, то-се, время пройдет, и ты на полгода в колонию позже поедешь. Будешь здесь дурака валять да передачки из дома получать. По делу ты пойдешь свидетелем.

Ижиков подумал и согласился. Этапа в колонию для взрослых осужденных он, честно говоря, боялся, а в следственном изоляторе среди несовершеннолетних уже обжился, кое-какой авторитет заработал. Полгода в СИЗО, где все знакомо, – это хорошая передышка перед новым этапом в жизни.

— Расскажи про Фурмана. Что он за человек? – попросил Агафонов.

— Странный он паренек. Его папаша гнобил, каждое лето работать на мичуринском заставлял. Чтобы не выглядеть как пай-мальчик, он начал во все тяжкие пускаться. Меня в сады потащил, а воровать-то там, как оказалось, нечего. Выпивал с нами. Иногда сам проставлялся. Придумает повод и купит бутылочку, чтобы мы его за своего считали. Осенью, после нашего похода в сады, у него появилась странная манера пробку на бутылке тряпкой открывать. Возьмет обычную тряпку и крутит пробку на горлышке бутылки до тех пор, пока она сама не слезет. Мы его спрашивали: что за чудачества? Он говорит, что хочет над одним знакомым подшутить: пробку скрутить и вместо водки воды налить. В последний раз он так мастерски пробку скрутил, что на ней даже следа не осталось, хоть назад ставь, никто подвоха не заподозрит.

Ижиков презрительно усмехнулся и припомнил забавный случай:

— Один наш пацан поехал с родителями в Сочи, на море. Приехал и рассказывал фантастические вещи: что он чуть ли не каждый день с новой чувихой любовью занимался. Мы над ним посмеялись, а зря! Леха этот, оказывается, в Сочи гонорею подхватил. Как ему после этого не поверить? Гонорея – это не насморк. Ее без любви не заработаешь. В тот день, когда нам Леха про гонорею рассказал, мы выпивали, потом вышли на улицу. Я смотрю – у Фурмана слезы на глазах. Я спрашиваю:

«Что случилось?»

Он отвечает:

«Я бы полжизни отдал, чтобы, как Леха, хоть один день на море провести. Мне с этим проклятым мичуринским ни моря, ни Сочи не видать!»

Я говорю:

«Ты что, дурак? Ты знаешь, сколько он сейчас с этой болезнью горя хлебнет? В кожвендиспансере его лечить не будут до тех пор, пока он не назовет имя той, от кого гонорею подцепил. Он же не знает ни фамилии чувихи, от которой заразился, ни ее настоящего имени. Ничего про нее не знает! Как он теперь лечиться будет? С рук лекарства купит?»

Фурман стоит, пьяные слезы утирает и говорит:

«По фигу, хоть сифилис! Лишь бы один денек как человеку пожить».

— У него была девушка? – спросил Агафонов.

— Была, но там вот какое дело приключилось: весна закончилась, и его почти на все лето на мичуринский участок загнали. Девчонка тут же другого нашла. Ее понять можно! Каникулы, надо развлечься, отдохнуть, а парня нет. Он урожай сторожит. Ей-то какое дело до их клубники? Надо будет, на базаре у старушек кулечек купит. Потом его с грыжей прооперировали, и он сам стал девушек сторониться. Стеснялся, что у него шов в любой момент разойтись может. Еще что про него рассказать? Он как-то совершенно серьезно сказал, что сжег бы домик на садовом участке, чтобы больше его не видеть, да толку от пожара не будет: папаша новый дом начнет отстраивать, еще больше времени придется в садах торчать. Свободы он хотел, обычной человеческой свободы, а его, как цепного пса, за городом держали.