Онлайн книга «Смерть в Рябиновой горке»
|
— А что он вообще за человек? — заинтересовалась Женя. — Вы так говорите, как будто не об уголовнике с тремя ходками, а об интеллигенте в третьем поколении. — В пятом. — Не поняла… — В пятом поколении он интеллигент, если уж быть точным, — вздохнул Горицкий. — В роду Мослаковых все мужчины учились в консерватории, играли на саксофоне, и был у них даже фамильный инструмент, который передавался от отца к сыну. Женя едва проморгалась от полученной информации: — Слушайте, Вячеслав Викторович… вот это да… а как вышло, что Мослаков трижды судим при таких генах? — А что гены? Он первый раз сел по малолетке, в магазин с дружком залезли. Отсидел год, вышел, из Москвы уехал, устроился на работу в театр в Осинске — рабочим сцены. Кто-то за него похлопотал, он учиться поступил. В консерваторию, правда, не взяли с таким багажом, но в музыкальное училище удалось. Окончил его, вернулся в театр, но уже в оркестр. И все бы наладилось вроде, так нет, потянуло на красивую жизнь. Начал в картишки поигрывать, сперва по мелочи, потом уже и по-крупному, «раздевал» любителей легких денег до последней нитки. Знатный шулер из него получился, пальцы-то музыкальные, тренированные, ему карты передергивать вообще ничего не стоило. А потом у них с Ржавым вышли терки. Говорят, на одну бабу глаз положили, а она Монгола выбрала. Ну, Ржавый, говорят, втихую сдал нашим катран, где должна была большая игра состояться. Правда, Монгола кто-то предупредил, он в тот вечер на хату не пошел, а всех, кто был, повязали там. Понятно, Ржавому никто не предъявил — как докажешь? — но Монголу шепнули и об этом, он зло затаил. А потом тамошняя театральная прима, из-за которой с Ржавым-то терки были, капризничать начала. Очень уж она бриллианты любила. Ну, Монгол ювелирку и обнес, да непростую, а ту, что люди Ржавого крышевали. Я тогда в Осинске работал, вел дело. А в третью ходку Монгола уже отсюда отправляли. Он после освобождения сюда переехал, купил домишко этот… — А деньги откуда? — Пока сидел, родители умерли, но оставили ему кое-что, да и сам, видно, от картежных барышей припрятал на черный день. Вот он и обосновался тут. Но… видимо, уже не исправишь, обнес на этот раз ни много ни мало, а похоронную контору, которая Ржавому принадлежит. Женя поморщилась: — Ужас… А как у них вообще с Ржавым тут складывалось? Вражды не было — при такой-то истории за плечами? — Открытой вражды не было, не замечал. Но то, что едва друг друга терпят, было видно, — сказал Горицкий, откидываясь на спинку стула. — Монгол, хоть и не в авторитете был, а все-таки вес имел и на поклон к Ржавому не ходил, а того это злило. Он же тут единовластным хозяином быть хотел, а Монгола подмять не смог. Слушайте, Евгения Борисовна, а у нас кофе нет случайно? — вдруг спросил он, отодвигая штору на окне. — Я позавтракать не успел, хоть кофейку… — Кофе есть, сейчас сварим, я бы тоже не отказалась. — Она встала и взяла с подоконника электрическую турку и пачку молотого кофе. — Я сварю, а вы рассказывайте пока дальше. Занимательно, как детектив. — Вам так детективов не хватает? — усмехнулся Горицкий. — Но Монгол действительно человек интеллигентный, хоть и три срока имеет за плечами. Есть такие люди, к которым, видимо, не прилипает вся эта сажа тюремная. Он и говорит грамотно, ни единого слова жаргонного не проскакивает. Ходил всегда в костюме — в простом, без выпендрежа, но всегда чистый, наглаженный, с галстуком. Говорили, он в Рябиновую Горку из-за женщины переехал, но я лично ни разу возле него никакой дамы не замечал — ни из местных, ни из приезжих. |