Книга Золотое пепелище, страница 104 – Валерий Шарапов

— И снова тундра, – беззлобно сказал Гоманов. – Как-как. Что ты, маленький, такие вопросы задавать? Перстенек этот подарен от министерства секретарю коммунистической партии Монголии.

— Монголии, значит.

— Согласно документам за подписью бывшего министра. Ну а что? Кто поскачет в Улан-Батор разбираться, правда ли или ложь? Батька-то наш предыдущий тот еще ловкач был. Сам знаешь.

— Не знаю ничего, – открестился Шурик.

— И то верно, молодец, – одобрил Генка. И замолчал.

Молчал и Чередников, но по понятным причинам куча вопросов, которая всколыхнула его вполне успокоившиеся, кое-где заплывшие жиром мозги, полезла наружу, как пенка на убегающем молоке.

— Но мотив, Гена?! Зачем?

Гоманов поворошил в костре палкой, снова разулыбался.

— Давай магнитофон, бирюк морозковский, – и потащил из рюкзака коробочку, в которой оказалась обычная катушка с лентой.

Разобравшись с настройками, дорожками и прочей нечистью, пленку наконец запустили.

— Не так громко, – почему-то попросил Генка, – от воды фонит так, что и в Москве слышно.

* * *

— Назовите ваше подлинное имя.

Звучал выразительный, глуховатый голос:

— Мое подлинное имя совпадает с тем, что указано в моем паспорте гражданина Советского Союза.

— Расскажите, каким образом к вам попало вещественное доказательство, изъятое в установленном порядке при расследовании преступления и переданное в Гохран.

— Мы с вами умные люди, не стоит сотрясать воздух, для записи сообщая общеизвестные вещи.

— То есть вы признаете, что присвоили похищенную ценность.

— Это не похищенная вещь, а моя.

— Поясните ваше утверждение.

— Эта фамильная ценность, которую мой предок получил от светлейшей императрицы Марии Федоровны в знак благодарности и признания его несомненного драматического таланта.

— Возможно, но нет никаких документальных тому подтверждений…

— Остановитесь. Теперь я буду говорить. Да, я устроил ограбление Каяшевой. Да, я жулик, наводчик, обманщик. Я сошелся с этой откормленной, сытой, гладкой барыней только ради того, чтобы ограбить. Нет, не ограбить. Вернуть. Восстановить статус-кво.

Некоторое время слышался лишь треск пленки.

— Мой отец, Волков Павел Тойвович, служил в Мариинке, моя мать – воспитатель в садике. А задайте мне вопрос: кем был Каяшев?

— Вы имеете в виду отца потерпевшей.

— Кто тут потерпевший?

Несуразно резко прозвучал этот вопрос, и Волков своим тонким актерским чутьем уловил фальшь, потому тотчас смягчил риторику.

— Мама с ребятами уехала в эвакуацию – мы лишь радовались за нее, не зная, что их состав попал под бомбежку. Станция Лычково, слыхали?

— Конечно.

— Мы остались одни. Папа брал меня с собой, боялся оставить одного. Я был круглый, как хомяк. У нас были кое-какие ценные вещи, папа их постепенно выменивал – на стакан крупы, на пузырек рыбьего жира. Однако этот перстень всегда был у него – сначала на пальце, потом, когда палец стал тоньше карандаша, он его повесил на шнурке на шею, рядом с крестом…

…Как-то отец не пришел домой с репетиции, и я пошел через весь город в театр. Знаете ли вы, как это было – одному ребенку дойти… Я был укутан, как копешка, казался пухленьким. Знаете ли вы, дорогой мой, как это: идешь к папе, у фонарей – замерзшие трупы, ногами к дороге, на погребение. А из подворотни вываливается белое пугало, в руках топор и говорит: подойди, деточка, не бойся… и даже пар у него изо рта не шел.