Книга Тайна центрального района, страница 75 – Валерий Шарапов

— Нельзя чуть менее высокомерно? — уточнил Сорокин, но Остапчук заверил:

— В самый раз. Ты обязательно не понравишься, а то и на провокацию поведешься. Ты со своим сердчишком, не прогневайся, давно не тот.

— Вот спасибо.

— Кушай на здоровье. Сидите, умники, в сторонке, я пойду дурочку валять.

— Ты мудрый филин, Саныч, — признал Сорокин, — разве что, если позволишь, попрошу кой о чем особо. Выслушаешь?

— Не то выбор есть?

— Попрошу следующее, — не обратив внимания на язву, продолжил капитан, — ты верно взял курс, но играй еще проще, чтобы даже не возникло подозрения, что что-то знаешь. Доступно объяснил?

— Понял.

— Далее. Будет настаивать на том, что дочка где-то тут, ушла или еще что, вежливо дожидайся возвращения или вообще любого доказательства того, что она живет на даче. Доступно?

— Да понял я, Николаич!

— Погоди, еще не все. Убедись, что это точно она.

Остапчук сделал попытку вскипеть:

— Ты что ж, считаешь, я совсем…

Но Сорокин универсальным жестом — палец вверх — положил конец дискуссии:

— Мы с тобой дело имеем с публикой, многовато воображающей о себе. Они себя сами поставили на пьедестал, да еще и по ту сторону добра и зла. Случись что, чтобы свои непорочные образы не запятнать, ни перед чем не остановятся, в том числе и перед обманом.

— А, ты об этом. Это да. Это понял.

По его кривой гримасе Николай Николаевич понял, что ничегошеньки сержант не понял. Поэтому Сорокин просто еще раз повторил свою просьбу, и Иван Саныч уверил, что все понял и сделает в лучшем виде.

Была идея повторить в третий раз — но капитан решил, что сие выйдет перебор.

* * *

Направляя стопы в сторону «Летчика-испытателя», Остапчук твердо настраивался на то, чтобы держать себя в строгих рамочках. Потому как по-человечески уже был настроен против товарища Иванищева. Пусть сто раз известный военный корреспондент, трижды писатель и все такое, но который, во-первых, родного ребенка знать не желает, во-вторых, свалил от супруги, да не развелся, трясясь за потенциальную, еще не виданную жилплощадь, которая то ли будет, то ли нет.

С бо́льшим удовольствием Иван Саныч отправил бы к герою — военному литератору Серегу: тот и выглядит культурнее, и разговаривает гладко, вежливый, воспитанный, и сто раз подумает, прежде чем ругнется.

Признаться, после разговора с Сорокиным Остапчук попытался отрядить в поселок товарища Акимова, но тот ручками чистенькими развел: занят, мол, прости.

Чем он занят-то может быть?

Капитану он сам «увольнительную» выдал. А теперь прикидывал, как бы поудачнее начать разговор, чтобы не заходить сразу с козырей. Ситуация складывалась, как бы на ребре стоящая, развернуть можно и так, и так. С одной стороны, имеется железный повод для профилактического мероприятия, ведь товарищ знаменитый военкор проживал непрописанный. Участковый обязан прийти проверить. С другой стороны, то и так, и так клин: и герою, и его приятелю-хозяину, поэтому и эта история, как и большинство таких же, завершится звонком сверху с просьбой — командой, так точнее, — оставить товарищей в покое.

«Да шут с ними со всеми, плевать», — даже если бы не было его, повода этого, Остапчук бы и через забор сиганул, и под воротами бы полез — лишь бы девочку увидеть. Только бы она здесь оказалась. Только бы жива была. Только бы…