Книга Палач приходит ночью, страница 24 – Валерий Шарапов

В ноябре 1940 года Логачев вызвал меня к себе и спросил:

— Ты своего соседа давно видел?

— Какого соседа?

— Юлиана Спивака.

— Это Сотника?

— Его самого.

— Полгода как не видел. Птица вольная. Исчезает, появляется, когда захочет.

— Увидишь его — сообщи незамедлительно.

— А что с ним такое? — напрягся я.

— За старое взялся, неугомонный. Советская власть его от расстрела спасла. А он опять воду мутит. В подполье ушел. За вольную Украину воюет. Шастает везде, народ на бунт подбивает.

— Это он может.

— Ты ведь и в Бресте с ним сидел. С кем он там общался?

— Звир у него на побегушках был. Это который трубач с духового оркестра. Я же вам говорил. Присмотрелись бы к нему.

— Уже присмотрелись. Он тоже исчез. И тоже вместе с Сотником воду мутит.

— А я предупреждал!

— Самый умный? — неожиданно взвился уполномоченный. — Предупреждал он. Если бы мы всех арестовывали, о ком предупреждают, эта земля обезлюдела бы… Ладно, живи как живется. Не бери в голову.

Я и жил как жилось. Весь в делах и заботах.

А в январе 1941 года на меня свалилась новая, точнее, хорошо забытая старая забота. В село вернулась Арина. И потухшие было эмоции вспыхнули с новой силой…

— Приходи к нам в комсомольский агитотряд, — сказал я.

Мы с Ариной стояли на нашем любимом месте — на берегу, откуда открывался красивый вид на село и на изгиб реки. Погода была хмурая, все завалило снегом, но я любил зиму, было в ней свое суровое очарование. Наверное, любил я и Арину, только и ее очарование тоже становилось каким-то суровым. И от того робость моя никуда не девалась, а только росла.

— В агитотряд? — удивленно приподняла она бровь. — Я?

— Ну да, — горячо закивал я, любуясь на нее — такую ладную и точеную, напоминающую Снегурочку в своем отлично подогнанном полушубке и пушистой шапке. — Ведь ты… Ты такая. Ты же почти состоявшаяся актриса. Такие нам нужны.

— Ой, Ванюша. — Называла она меня всегда только так. — Все эти наивные детские игры. Все эти балаганы… Я уже давно взрослая. И жизнь моя взрослая.

Да, тут она права. Эта ее показная взрослость смущала меня больше всего.

Она вернулась в начале 1941 года, по окончании медучилища, и теперь работала вместе с отцом в больничке в Вяльцах. И за то время, что мы не виделись, изменилась очень сильно. Действительно перестала быть тем наивным и непосредственным ребенком, а становилась вполне взрослой дамой, которая все время приценивается, стреляя метко глазами и что-то выбирая, при этом как бы само собой демонстрируя свои многочисленные достоинства.

Восемнадцать лет — девушка уже на выданье. Однако она относилась к «отвергательницам», которые заняты больше не тем, кого выбрать из воздыхателей, а как отвергнуть больше народу. В результате таскался за ней хвостом только я, остальные держались на расстоянии. А потом, решив, что время положило конец былым раздорам, пошел в атаку Купчик.

Она же упоенно занималась тем, что приближала сначала одного из нас, потом другого. Прорывался в ней какой-то злой, бесшабашный женский норов.

Я вздыхал по ней. Мучился. А потом погружался в заботы и на время забывал. А она обижалась.

Потом она снова разругалась с Купчиком, как клялась, уже окончательно. И куда более благосклонно поглядывала в мою сторону. Так эти качели и раскачивались. Я уже привык к этому и жил то отвергаемый, то приближаемый. Время от времени думал расставить все по своим местам в серьезном разговоре с ней, но в очередной раз не решался.