Книга Не время умирать, страница 6 – Валерий Шарапов

Получается, эта Милка в соседках у Тоськи. И, судя по всему, добрая Тоська пытается ее перевоспитать, потому и сейчас решительно заявила, что Милка тут ни при чем, Милка к делу никак не относится, и добавила назидательно:

— Не шельмовать человека надо, а образовывать! С тем и бригадмил, чтобы коллективно…

— Точно, – поддакнул Пельмень, – с вашей Милкой-нетелью лишь сообща можно сладить. К ней в одиночку никакой черт не решится подступиться, разве что совсем чокнутый.

— Андрей!

— …Или голодный.

— Андрей же!

— Что? Я паяю.

— Нечего нагличать!

— И не думал. Это ты ругаешься.

— Нам не ругаться надо, а активно подключаться к решению вопроса о драках и прочих безобразиях! Потому я пытаюсь донести до общественности, что бригадмил исключительно нужен.

— Знамо дело.

— Мы же хозяева на фабрике!

— Кто ж еще.

Тося, багровея, не отступалась:

— На долю наших несознательных сотрудников приходится большая часть безобразий в районе. Общественность не имеет права стоять в стороне. Кому ж еще можно доверить…

— …воришек, дебоширов, девок чокнутых, – завершил мысль Пельмень.

Латышева, чуть не плача, выкрикнула:

— Нет! Наша задача – повести за собой часть наших ровесников, которую мы называем неустойчивой, заинтересовать, отвлечь от плохого. Говорят, что человек прожил жизнь недаром, если он посадил дерево…

— Родил сына. Ну попытку-то сделал, – пробормотал в сторонку Андрюха.

— …Если поможет снова встать на ноги оступившемуся человеку! – покраснев сверх меры, твердо закончила Тося.

Вот это комический номер. Колька искренне наслаждался и потому не без сожаления положил всему конец. Галантно полуобняв Латышеву, деликатно развернул ее к выходу:

— Обязательно придем, только вот сейчас допаяем!

— Да шнурки отутюжим, – добавил Пельмень, серьезный, как на собрании.

Выведя Тосю за порог, Колька тотчас залился горячим стыдом.

Милка-то, оказывается, все это время торчала в коридоре и, учитывая приоткрытую дверь, слышала все – если только не глухая. Тут еще, как на грех, Андрюха крикнул:

— И корове своей передай: еще раз на улице крашеную увижу – ацетоном морду ототру!

Колька сделал вид, что ничего не слышал, Мила – тоже, лишь поджала губы.

«Ну так-то, если ее в самом деле отмыть да переодеть… Нет, серьезно. Нарядная – жуть! Глаза, положим, красивые, огромные, темные – точно как у коровы. Но так густо подмалеваны, что не поймешь, где кончается природный орган зрения и начинается нарисованный. С губами такая же история. На глупой голове – вавилон черных кос, как змеиное гнездо, как сваленные канаты. А уж расфуфырена – аж глаза режет! Вырез на кофте чуть не до пупа – это с утра-то! Чулки сеткой, юбка в обтяг, тьфу – да и только».

Тут до Кольки дошло, что невежливо просто стоять и пялиться, он поздоровался и сказал зачем-то:

— Простите.

— Ничего, – проговорила она, и они с Тоськой пошли прочь, как шерочка с машерочкой.

«А ходит-то – ну как груженая лодка. Так кормой виляет, что с непривычки и вытошнить может».

Пожарский с облегчением спасся обратно в комнату, дверь закрыл, послушал какое-то время и, когда шаги окончательно стихли, заржал сперва сдавленно, потом в голос.

— С чего вдруг? – флегматично спросил Андрюха, закуривая и выпуская дым в окно.

— Сил моих нет, – простонал Колька, вытирая слезы, – ты вот распинался про Милку, а она в коридоре паслась.