Книга Мелодия убийства, страница 7 – Валерий Шарапов

Зверев встал, оделся и скептически осмотрел своего соседа. Говорок необычный, с легким акцентом. По виду деревенский, самый обычный трудяга: хлебороб или механизатор. Вот только руки не как у работяги, уж больно холеные. Может, агроном, а то и председатель колхоза, а может, и просто сельский учитель. Пока Зверев размышлял, его новый знакомый уже достал стаканы и откупорил бутылку.

— За знакомство, говоришь… ну давай, – согласился Зверев, хотя знакомиться с этим чудаковатым типом ему сейчас не очень-то и хотелось.

— Вот и добре!

Еще раз отметив про себя особый говорок собеседника, Зверев буркнул:

— Хохол, что ли?

Мужчина рассмеялся:

— С Гомельщины я! Там родился, там вырос! Меня, кстати, Николаем Николаевичем. Для тебя просто Николай, можно Коля. Коля по-нашему, по-белорусски – Микола! А табе як?

— Павел Васильевич Зверев. Для тебя просто Паша.

— Адкуль приехау?

— Псков.

— Ну дык земляки! А ким працуешь?

— Чего?

— Работаешь кем?

Зверев нахмурился, но решил, что смысла скрывать нет, сообщил:

— В милиции работаю. Оперативник я… майор.

— Ух ты! Аж целый майор! Да еще и оперативник! Сыщик! Так давай, братку, выпьем, чтобы тебе поскорее полковника дали.

Зверев хмыкнул. Динамовец Микола – именно так Зверев про себя нарек своего нового знакомого – тем временем уже положил на тумбочку свой фотоаппарат и стал разбирать сумку. На столе тут же появился толстенный шмат молочно-белого сала, сдобренного чесноком и тмином, моченые рыжики, краюха хлеба, картошка в мундире и кровяная колбаса.

— Жена в дорогу собирала? – усмехнулся Зверев.

— Жена.

Они выпили по полстакана, закусили. Зверев, отметив про себя, что белорусский говорок его собеседника как-то резко куда-то улетучился, как бы нехотя спросил:

— Значит, говоришь, нам сегодня праздничный ужин предстоит?

— Банкет…

— С музыкой?

— А как же? Здесь, в «Эльбрусе», и без праздников каждый вечер музыканты для отдыхающих играют, а сегодня уж наверняка целый концерт закатят.

— Видел я тут каких-то музыкантов. Скрипачку и саксофониста.

— Супруги Глуховы, – пояснил динамовец. – Играют они, скажу тебе, Паша, очень справно. Их тут все обожают.

— Так уж и все?

— Все без исключения, и тебе понравится, вот увидишь.

— Ну раз ты так говоришь, пойдем посмотрим, а заодно и послушаем. – Зверев на этот раз сам налил себе полстакана, выпил, закусив «кровянкой», и вышел из-за стола.

Довольно просторное помещение столовой санатория «Эльбрус», украшенное картинами, выполненными в жанре раннего соцреализма, состояло из большого зала и двух ниш, одна из которых была завешена шторами. Во второй нише размещалась сцена, на которой стояли рояль, стулья, выстроенные полукругом, и заранее установленные пюпитры. По бокам от сцены в огромных витых горшках росли две перистые пальмы ховеи, напоминавшие засохших гигантских пауков. Высокие потолки, мраморные колонны, громоздкие люстры и светильники из венского хрусталя – все это скорее соответствовало залу дорогой ресторации, нежели помещению обычной гостиничной столовой. За застеленными белыми скатертями и уставленными на них приборами и салфетками сидели отдыхающие обоих полов и разных возрастных категорий. Павел Васильевич прикинул навскидку и решил, что в зале собралось примерно полсотни человек. Как и полагал Зверев, в основном за столиками сидели довольно пожилые люди, но исключения все же были, и Павел Васильевич вздохнул с облегчением.