Книга Ты всё равно станешь моей, страница 52 – Злата Соккол

В желудке все сжимается. Сама себя не понимаю — Красовский так настойчиво подкатывает ко мне, и мне это отвратительно, но при этом я вчера добровольно села в машину Милоша с этим дурацким букетом. Закрываю глаза... Не надо было принимать букет, не надо было соглашаться ехат ьс ним... Я и так от него не могу отмазаться, а теперь... Снова смотрю на цветы. Вчера они казались жестом благодарности, а сейчас — чем-то липким и неприятным. Отворачиваюсь.

Иду в прихожую. Одеваюсь, натягиваю шарф почти до глаз. Безжалостная зима окатывает холодом, когда выхожу из подъезда. Щурюсь от слепящего снега, засыпавшего всё вокруг.

В метро жарко и душно, от толчеи и гула голова раскалывается только сильнее. Стискиваю зубы — делать нечего: сначала пары, потом смена в кофейне, потом уже отдых и всё прочее... Иначе будут последствия, так что придется выжимать себя, как лимон.

Университет встречает толпой студентов и гулким эхом коридоров. Иду к аудитории, еле переставляя ноги. А когда уже почти подхожу... Вижу его.

В стильной толстовке и белых брюках, с дорогущими часами на запястье...

Ермолов стоит, вальяжно прислонившись к стене. Никого и ничего вокруг не замечает, пролистывает что-то в смарфтоне. Высокий, красивый до одури, со светло-пепельными волосами на лбу. Вокруг, у подоконников и диванчиков, пряча улыбки и перешептываясь, толпятся девушки. То и дело бросают на него восторженные взгляды, краснеют и хихикают. И он их тоже не замечает. Вообще никого.

Но он словно слышит мои шаги... Неожиданно поднимает взгляд и видит меня. В секунду отталкивается от стены и идет напролом, рассекая толпу. Все глаза мгновенно прилипают к нам. Тишина становится звенящей, почти осязаемой, и я неосознанно ёжусь...

Рома останавливается в полушаге. От него пахнет его терпким одеколном, от аромата которого моё сердце начинает биться быстрее... Его зеленые глаза кажутся мне слишком темными, а сам он — донельзя мрачным.

— Ты вчера была с Милошем, — рубит он без предисловий.

Его слова звучат, как приговор. Настолько жестко и холодно, что я дёргаюсь. И тут же меня обжигает гнев.

Ладони сжимаются в кулаки, горло на миг перехватывает. Отвечаю на автомате, пряча дрожь в голосе за шипением:

— Тебя это не касается. Даже если он меня просто подвез.

Уголок его рта дергается в ледяной усмешке, обнажая вспышку гнева. Ермолов подходит ещё ближе — куда там, ближе некуда.

— Он тебе подарил букет, — его голос становится тише, но резче. — И ты его взяла.

— Да даже если и букет подарил, — выдавливаю я, чувствуя, как жар разливается по щекам. — Тебя ЭТО не касается, Ермолов. Я уже сказала тебе — ты достал со своей непонятной ревностью!

Он резко прочесывает пепельно-русые волосы пятерней и, качнув головой, сжимает губы. В его глазах мелькает что-то дикое.

— Ты думаешь, что я шутки шучу? И при чем тут ревность? — он почти рычит, понижая голос, но от этого его слова кажутся только громче. — Я тебе уже говорил, что тебе стоит держаться от моего брата подальше. Он не благотворитель и не друг. Он отбитый придурок и козёл. Садиться к нему в машину или брать от него что-либо — верх идиотизма. Как ты не можешь понять, что он не тот, за кого себя выставляет?!

Ермолов замолкает. Его взгляд буравит меня, изучая каждую черточку моего лица. Чувствую, как меня снова начинает вести — голова кружится, в виске скребётся сверядщая боль.