Книга Мертвая, страница 81 – Екатерина Насута

Двор. Крысы. И нищий, который возится у забора.

— И что ты тут делаешь? – поинтересовалась я и заткнулась, поймав черный шар проклятья. Нищий же, отшвырнув канистру, бросился прочь. Что, впрочем, не помешало его кинуть активирующее заклятье. Пламя вспыхнуло и опало.

И расползлось по двору, вяло пожирая мусор. По прочерченной дорожке оно подобралось почти к самому подъезду, но тут же присело, отступило. Хорошо. И плохо. Я бы догнала человека. Я бы… нашла его, если бы не проклятье. Оно впилось в мою плоть тысячей игл,и клянусь, я остро ощущала каждую. И было больно. А еще темные нити стремительно расползались, разрушая мою мертвую, но, как оказалось, вполне уязвимую плоть.

Дышать. И попытаться выдрать этот черный шар. Я ведь ощущаю его. Я… сумею. Взять. Ухватить его, скользкое, сопротивляющееся, пальцами. Потянуть, отрешаясь от мерзковатого ощущения, что вместе с ним я вытягиваю все свои внутренности. Нити оборвать.

— Сиди, – Диттер подхватил меня. – И постарайся не шевелиться.

В ладони его вспыхнул белый свет.

— Не уверен, но подозреваю, что будет больно.

И проклятье, он не ошибся… было действительно больно.

…песок. Много песка. Белый, искристый, он норовит просочиться сквозь пальцы и мой замок рассыпается от малейшего движения ветра.

— …ты понимаешь, насколько это опасно? – матушкин голос доносится издали.

Я не вижу ее. Розы в этом году на диво разpослись. Колючие ветви их распластались над травой,и темно-багряные бутоны грелись на солнце.

…откуда в саду песок? И помнится, в те годы я уже была слишком взрослой, чтобы копаться в песочнице. Но… память, она такая, вечно все путает. Песок переливается всеми цветами радуги.

— Ты все преувеличиваешь. Мы об этом уже говорили.

Щелкают садовые ножницы, колючие побеги падают на траву. Дрожит марево. И перья на матушкиной шляпке.

— Говорили, – матушка спокойна. Она всегда спокойна, даже когда гневается, а сейчас я остро ощущаю вихри ее силы.

— Все будет хорошо. Это просто нервы, – обещает он, а матушка кивает, перенося свой гнев на розы. Над кустами поднимаются бабочки, их вдруг становится как-то слишком много…

…а песок превращается в воронку. Только я не боюсь пустоты.

…а вот ночь – это страшно. Пустой коридор. Темнота. Пол холодный. Надо бы вернуться в постель, но за окном дождь и молния сверкает. Молний я не боюсь, а вот гром – дело другое. От грома сердце вздрагивает и пускается вскачь. Я знаю, что бояться совершенно нечего, однако знание не помогает справиться со страхом.

Мама… поймет. Или отец. Или… кто-нибудь… полоска света на полу. Дверь в гостиную приоткрыта.

— Дорогой, мне кажется, что ты ошибаешься, все не может быть настолько просто, – матушка сидит в кресле у камина. Ее лицо скрывается в тени, но я вижу длинный подол клетчатого платья.

Кружевная отделка. Домашние туфли. Матушка всегда выглядит наилучшим образом, потому как она леди, а леди не имеют права выглядеть иначе. И я хочу быть похожей на нее, а потому спешно пальцами пытаюсь разгладить волосы. Коса, которую мне фройлян Γриммер заплетала на ночь, опять растрепалась. И рубашка мятая. Я не хочу выглядеть жалко, а потому замираю. Не решаюсь толкнуть дверь.

— Почему? – голос отца доносится из-за двери. Его я не вижу. – Как раз все логично…