Книга Танго на цыпочках, страница 92 – Екатерина Насута

Мой рай черного цвета и золотые астры шепчут ласковые слова измученным душам, звездные ветры поют диковинные песни, а на земле царит покой.

Тимур волнуется, кажется, он что-то подозревает. Но вот что? Героин или… другое? Думаю, героин. Надо признаться, пусть займется моим спасением, тогда все остальное спишется на неуравновешенный характер записной наркоманки.

Тимур, Тимур, зачем ты со мною связался? Я — плохая девчонка, которая боится собственного отражения.

Ника

Он сел рядом, чем несказанно смутил меня. Возникла даже мысль пересесть в кресло, но это выглядело бы позорным бегством, а бегать я не собиралась. Смешно, но Салаватов — единственная положительная величина в окружавшем меня мире. Стоит ему отойти, и все летит кувырком.

От Тимура пахнет мятой, сигаретами и еще хорошей туалетной водой. В этот запах хочется окунуться головой, а еще лучше — спрятаться, словно в облако.

— Ника, — Тимур старательно отводит взгляд, так врачи разговаривают со смертельно больными, я напряглась. — Ника, завтра мы пойдем к врачу.

— Какому?

Нужды спрашивать не было, я уже догадалась, какого врача он имеет в виду, и догадка подтвердилась.

— Психологу.

— Уж лучше сразу к психиатру! Ты же говорил… Ты же сказал, что я не сумасшедшая! Что мне не кажется, что…

— Тише. — На затылок опустилась горячая ладонь. — Я тебе верю, это, во-первых.

— А во-вторых?

— Во-вторых, ты когда-нибудь мечтала стать актрисой? — Его лицо сияло таким хулиганским задором, что я, не удержавшись, рассмеялась.

— Тебе придется сыграть легкое помешательство.

Следующие пятнадцать минут Тимур излагал мне свою теорию относительно хитроумных планов неизвестного лица, которому отчего-то очень хочется сделать из меня сумасшедшую. В домыслах Салаватова присутствовала логика, но от этого становилось лишь страшнее.

— Одного не могу понять, как он узнает, к какому врачу ты пойдешь.

— Проще простого. К своему.

Тимур удивился.

— У тебя что, есть свой психоаналитик, как в Америке?

— Как в России. Понимаешь, ну… в общем… я на учете стою. Точнее, уже не стою, но числюсь. Я раньше стояла, а карточка с историей болезни, она ведь сохраняется, поэтому…

— Я понял. — Тимур притянул меня к себе и усадил на колени, словно маленькую девочку. — Рассказывай.

Да, собственно говоря, рассказывать не о чем. Следствие, суд, истерика — больница. Снова истерика от столкновения с реальной жизнью и осознания собственной неприспособленности к этой самой жизни, и снова больница. После больницы — несколько месяцев спокойной жизни, я уже почти привыкла, почти приспособилась, почти…

В общем, не понятно, откуда взялась депрессия, вслед за которой пришло яркое осознание того, что, по сути, моя жизнь бессмысленна. А дальше просто — пачка таблеток и стакан воды, до сих пор помню их отвратительную горечь с легким привкусом перебродившего варенья. Очнулась я в больнице. Снова в больнице. И на этот раз загремела надолго. Спасла меня открытая дверь и соседка, у которой некстати закончилась соль.

Банально. С той поры я дверь не закрываю и держу в доме запас соли.

— Бедная моя. — Салаватов нежно перебирал пальцами пряди волос, от этой нечаянной ласки — зуб даю, он даже не осознает, — мне хотелось мурлыкать.

— Но я все равно не сумасшедшая.

И никогда не была сумасшедшей, просто… Просто мне было очень-очень плохо, до того плохо, что я не сумела справиться с болью, вот она и вырвалась наружу. А теперь все нормально. Все окей, как говорят американцы.