Книга Эльфийский апокалипсис, страница 27 – Екатерина Насута

— Павел? – прожурчал мягкий женский голос, заставив вытянуться.

И только потом Кошкин сообразил, что обладательница сего голоса находится очень далеко и вовсе в последние лет тридцать не покидала пределов Предвечного леса.

— Доброго утра. – Кошкин попытался сглотнуть. Во рту было сухо. – Несказанно счастлив слышать…

— Верю, – перебила его владычица, что вовсе было ей несвойственно. – Прости, что беспокою тебя, однако дело тонкое.

Кошкин отступил к кабинету и дверь за собой притворил. Не то чтобы опасался подслушивания, просто…

— Если вы о снимках тех, то эту девушку я впервые вижу.

— Славная девушка. Мы счастливы, что Ива-эн, – в ее произношении имя Ваньки звучало несколько странно, – сделал свой выбор душой.

— А как вы это поняли?

— Платье расцвело.

— А не должно было?

Вообще-то, Кошкин к платью не приглядывался, лишь к девице, отметивши неестественную гримасу ее и общую напряженность что позы, что взора, будто она сама не понимала, где находится и что делает.

Тихий смех был ответом.

— Соединение мужского и женского начал дает новую жизнь. Но какова она будет, зависит от каждого. Мужчина дает силу. Женщина принимает.

— И расцветают цветы. Извините.

Кошкин почувствовал, как краснеют уши, потому что вышло донельзя пошло, но еще пошлее то, что было у него в голове. Хорошо, что владычица в нее заглянуть неспособна. Наверное.

Стало еще неудобнее, потому как вдруг да способна.

— Именно. – Она рассмеялась. – В данном случае цветы… цветы хрупки и капризны. Они расцветают, когда соединяются силы двух душ. И принимают друг друга. – Интересно, а Ванька знал? Что-то подсказывало, что нет. – Это знак для всех, что двое нашли друг друга. Для моего народа это важное событие.

— Но звоните вы не поэтому?

— Нет. Я видела сон…

Скажи это любая другая женщина, кроме, пожалуй, матушки, Кошкин закатил бы очи и мысленно прикинул, сколько времени придется потратить на выслушивание подробностей этого самого сна.

— Нехороший.

— Ты всегда был понятлив… Нехороший. Темный. Я проснулась и призвала вельву. Мы вместе раскидывали кости…

И лучше не уточнять, чьи именно.

Точнее, Кошкин точно знал, что человеческие среди тех костей тоже есть. И что вельва, белоглазая старуха с лицом молодой девушки, это не просто так.

Случилось встретить один раз. Хватило. На всю жизнь хватило.

И голос ее, сухой, шелестящий, словно во рту ее живет осенний ветер, он запомнил. И то, что было сказано этим голосом.

Его передернуло.

— Знаю, ты ее боишься.

— Опасаюсь.

— Я тоже, – призналась владычица. – Но она умеет слышать нити мира.

— И что она сказала?

А глаза у вельвы действительно белые. Не глаза – мраморные шарики, которые кто-то в глазницы вставил. И длинные ресницы прикрывают их, защищая людей от взгляда.

— Сказала, что наступает время сделать выбор. Что вот-вот пробудится древнее зло.

Древнее зло?

Пожалуй, древнее зло вполне можно было считать катастрофой, предотвращение которой требовало непосредственного участия Кошкина.

— А где оно пробудится?

— В Подкозельске.

Подкозельское древнее зло звучало уже не так зловеще, но… Там же Ванька! И девица эта. И Волотов. Твою ж…

— Не спеши, – расстояние не мешало владычице тонко чувствовать собеседника, – это дело небыстрое.

Надо поднимать бригады.

Устанавливать оцепление.