Книга Эльфийский апокалипсис, страница 220 – Екатерина Насута

— Я тебя тоже очень люблю.

— Честно?

— Душой клянусь.

Молчание.

— И вот как на тебя, Волотов, злиться? Может, у меня было настроение скандал закатить, а теперь неудобно даже.

Улыбается.

Для этого не надо ее видеть. Ведагор и без того знает, что она улыбается.

— Тогда вернусь и высморкаюсь в занавеску, чтоб повод был. Идет?

— Договорились. А когда вернешься?

— Скоро. Основное тут уже закончилось, а дальше – сама знаешь, надо будет с мелочевкой разной разбираться. Хотя… Чесменов, думаю, работать останется. И в целом я не так-то нужен… Зато подарок привезу. – Он вытащил из кармана ожерелье из темных, будто оплавленных монет.

— Подарки я люблю…

— Это не от меня, от предвечной тьмы. И честно, не уверен, что стоит вообще его принимать.

— Дяде Жене дай. Если опасно, он почует.

— Дам.

— Тут твоя мама звонила, просила передать, что вы – два олуха, но она вами гордится. И когда сумеет дозвониться, сама все скажет. В подробностях.

— Знаешь, я, наверное, телефон не скоро куплю… Просто буду пользоваться стационарным.

— Трус.

— Благоразумный человек.

— Ладно, поговорю с ней. Пусть лучше мне выскажет, а я передам… Ты только не задерживайся, ладно?

— Не буду.

Сумароков сварил кофе и тосты пожарил, пусть от хлеба слегка тянуло сыростью да плесенью. Яичница. Пачка начатого печенья.

И Офелия, которая устроилась на диванчике, забравшись на него с ногами. В одной руке она держала печеньку, в другой – леденец на палочке. Взгляд ее был устремлен в окно, и на Волотова Офелия не обратила никакого внимания.

— Прошу простить, что не помог, – Сумароков поставил кофе перед Ведагором, – но ее нельзя было оставлять одну.

Офелия мурлыкала под нос песенку, какую-то детскую совсем.

— Что с ней?

— Она очень долго находилась под двойным воздействием. С одной стороны – тьма, которая влияет на разум и тело, с другой – отец, желавший тьму контролировать. Ее организм на грани. Ее годами травили препаратами, подавляющими волю. А с другой стороны – внушали свою. Хотя здесь двойное воздействие пошло скорее на благо, часть химии тьма нейтрализовала. Но вот разум… разум – хрупкая вещь. Несомненно, не могло пройти бесследно и то, что она сотворила.

— Там птичка! – Офелия вытянула руку и обернулась. – Папа, там птичка!

— Да, милая. Это синичка.

Ведагор сумел сдержать вопрос.

— Птичка! – Офелия подпрыгнула. – Еще!

— Ее разум просто-напросто рассыпался.

— И что теперь?

— Теперь – это ребенок во взрослом теле. Ребенок с очень сильным и опасным даром. Тьма не хотела ее убивать. Думаю, даже берегла по-своему, вот тело и изменилось.

— Некромант?

— Не совсем… Два воздействия снова сплелись. Тебе Инга не рассказывала, откуда пошли Сумароковы?

— Да как-то не доводилось.

— Наш далекий предок был палачом. Нет, не совсем так, это не в полной мере отражает, как бы сейчас выразились, весь спектр его обязанностей. Он был палачом земель и людей. Он возглавлял Черный тумен, который имел право нести не только свое знамя, но и знак золотого ханского змея на нем. Он шел туда, куда направляла его рука хана, и после на землях не оставалось живых. Разумных, я имею в виду. Скот, он мало интересен. – Офелия добралась до окна и, упершись в него ладошками, прильнула к стеклу. – А люди умирали. Мучительно. Кроваво. Страшно. И чем страшнее, тем лучше. Слава о Черном хане должна была лететь во все концы мира, чтобы враги его дрожали от страха и с того теряли силы. Впрочем, иных, кого хан полагал достойными высокой чести, он отдавал в руки моего прадеда, и тогда смерть их длилась долго…