Книга Хроники ветров. Книга суда, страница 77 – Екатерина Насута

В правильном исполнении подобный удар способен пробить кольчугу. У меня нет кольчуги, только рубашка, кожа, ребра и треклятые сердца, которые, наконец, перестанет ныть.

Молодец Рубеус, хорошо натренировался, до полного автоматизма… эфес торчит чуть ниже левой ключицы, а сама рана похожа на полумесяц. Красивый такой, длинный… полумесяц на глазах раскрывается, выпуская потоки жемчужно-белой крови.

Странно.

А свет здесь чересчур яркий… снова слепну… падаю, и раздраженное лезвие глубже впивается в тело… ну и пусть. Мне уже все равно…

Вот только света здесь слишком много. Неудобно умирать, когда вокруг столько света.

— Зачем ты это сделала? - спрашивает кто-то.

Затем, что устала. Но отвечать тяжело, и я закрываю глаза, а когда открываю снова, вижу Тору.

— Так нельзя, - говорит она. - Это не по правилам.

Свет сгущается, плотный и тяжелый, давит, ни вдохнуть, ни выдохнуть, когда сфера схлопнется, я умру.

— Раз, два, три, четыре, пять, вышел зайчик погулять… - сфера, сжавшись в одну ослепительную точку, гаснет, и я остаюсь в полной темноте… - Пиф-паф, ой-ой-ой, умирает зайчик мой… Говорю же, возвращайся…

Фома

Он сразу должен был понять, что задумала Коннован. По взгляду, по загадочной улыбке, по тому, как рассматривала, взвешивала клинок, будто прицениваясь.

Смерть выбирала. Когда-то давно в далекой жизни, запутавшись среди полузабытых обид, он тоже пытался решить проблемы подобным образом. Должен был понять, увидеть, почувствовать, но мешало беспокойство за Ярви, и мысль, что зря он согласился.

Только вот как отказаться было? Его ведь даже не спросили, Дик просто появился и передал «просьбу» явиться в Хельмсдорф, лишь во дворе замка Фоме объяснили, что от него потребуется. Секундант… Голос и тот удивленно присвистнул, отчего виски заломило знакомой болью. Из-за боли Фома и пропустил тот момент, когда еще можно было отказаться от чести столь высокой, чересчур высокой для обыкновенного человека.

Потом был зал и свет столь ослепительный, что вся вокруг - и потолок, и стены, и рисунок на полу - растворялись в нем; насмешливая Мика и тяжелый клинок, который норовил выскользнуть из пальцев. Кружевной платок измученным облаком опускающийся на пол, и тут же болезненный скрежет столкнувшихся сабель, полузвон-полуплач. Хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать, и глаза закрыть, но Фома продолжал смотреть. Танец теней в потоке света, полет-паденье, остановившийся мир и тот единственный удар, который получилось увидеть. Даже не сам удар, а улыбку Коннован и то, как дрогнув, разжались пальцы, отпуская рукоять сабли. Замерший вместе с остальным миром клинок Рубеуса, выскользнув из безвременья, не встретил преграды.

Хруст. Вздох. Растерянные глаза и кровь изо рта, жемчужные пузыри на губах и руки, тянущиеся к рукояти. Паденье, лицом вниз на красно-желтую плитку и нелепо торчащее острие сабли. Бабочка на игле.

— Надо же, у нее получилось-таки уйти красиво, - Мика улыбается, она не удивлена, значит, ожидала чего-то подобного?

Ступать внутрь мозаичного круга немного страшно: не будет ли его поступок воспринят как оскорбление традиций да-ори, но и оставаться извне нельзя, это было бы предательством. Красно-желтая плитка складывается в сложный орнамент, на котором перламутровой радугой переливается кровь.