Книга Хроники ветров. Книга желаний, страница 225 – Екатерина Насута

Мне одиноко. Мне плохо. Я хочу есть, согреться и спрятаться от этого взгляда. И от этого голоса, который требует от меня невозможного — встать и поднять саблю. Или просто встать, когда сил совершенно не осталось. Или убить. Или еще что-нибудь столь же невыполнимое.

Готова поспорить, Карл прекрасно осведомлен о моих страхах, как и о том, что все происходящее в данный момент мне неприятно. Где-то на задворках сознания мелькнула еретическая мысль, что ему нравится причинять мне боль. Хотя, конечно, глупости, он ведь разделяет эту боль вместе со мной…

— Ближе, Коннован, ближе.

Он встал и теперь смотрел на меня сверху вниз, и я окончательно уверилась, что совершила нечто очень-очень плохое.

— Посмотри на меня.

Не хочу. Но подчиняюсь.

— Итак, Коннован, кажется, я предупреждал тебя, что никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя инициировать тех, кто предназначался для Дат-Каор?

Говорил. Теперь я вспомнила, что говорил, но…

— Но ты посчитала себя достаточно взрослой, чтобы переступить через данное правило, так?

Молчу. Я виновата, и ссылаться на обстоятельства и незнание бесполезно.

— Надеюсь, ты достаточно взрослая и для того, чтобы в полной мере отвечать за последствия. А это просто, чтобы в следующий раз ты была немного более внимательной.

Удар был достаточно силен, чтобы я упала, но не настолько силен, как мог бы быть. Щека горит огнем, а рот моментально наполняется горькой, как полынная настойка, кровью.

— А теперь сделай так, чтобы я тебя не видел.

С превеликим удовольствием.

Обиднее всего, что он сделал это перед всеми… теоретически, меня не должно было волновать мнение людей, но практически… практически было больно и чертовски плохо.

Снова больно и снова плохо.

Когда же это закончится?

Я бы вообще ушла из лагеря, потому что смешанное с удивлением сочувствие, которое я читала в людях, ранило едва ли не больше, чем пощечина. Подумаешь, пощечина, ничего нового… царапины от когтей к утру заживут, а вот раненое самолюбие — вряд ли. Я села за краем светового пятна, образованного костром. Спустя минуту рядом присел Рубеус, которого в данный момент мне совершенно не хотелось видеть.

— Покажи. — Он отвел мою руку в сторону и аккуратно, стараясь не причинять боль, провел пальцами по царапинам.

— К утру заживет.

По-моему, подобный ответ не слишком его успокоил.

— Сейчас аптечку принесу.

— Не надо.

— Почему?

— Будет недоволен. — Уточнять, кто именно здесь будет недоволен, не понадобилось. Карл делал вид, что не замечает нас, но — сто против одного — прекрасно все видел и слышал. И я не поручусь, что этот разговор в дальнейшем не будет иметь для меня последствий. Но только как объяснить Рубеусу, что все произошедшее нормально и закономерно, а его вмешательство лишь усугубит ситуацию?

Я молчала. Он молчал. Его рука, сжимающая мои пальцы, была удивительно теплой, и это тепло растворяло обиду. Хотелось уткнуться носом в плечо и сидеть… долго, быть может, даже до рассвета.

Глупость, конечно, стоит сделать что-то подобное, и Рубеус уйдет, а мне не хочется, чтобы он уходил.

— И часто так?

— Бывает.

Проступок определяет наказание. Наказание помогает закрепить урок и в дальнейшем не совершать ошибок. А пощечина — это даже не наказание, а скорее проявление недовольства.