Книга Жизнь решает все, страница 27 – Евгений Данилов, Екатерина Насута

— Это — Паджи.

Ему было не больше тридцати. И он еле сдерживал смех, зародившийся еще у кареты. Чуть посапывал, фыркал и старался не смотреть на Ирджина.

— Спорю на свою шапку, что ты, парень, не разбираешься в лошадях, — обратился Паджи к Турану, стягивая бобровый тымак.

— Ты проиграл, Паджи, — ответил кам. — Перед тобой стоит знаток редких животных.

— Вот так, взял и испортил все, — Паджи нахлобучил шапку, которая оказалась ему чересчур уж велика — видать, не своя, выигранная. — Да знаю я, кто он такой. Только в споре надобно сначала немножко прикормить рыбку, а уж потом… Ладно, пролетело-пронеслись, все равно шанс упущен.

— Теперь, Туран, ты знаешь, кто такой Паджи, — Ирджин оставил уперк без внимания. — А если серьезно, отныне Паджи тебе помощником. Вместо меня. Если что-то понадобиться — спросишь у него. Или расскажешь ему, когда будет что рассказать. Равно как и послушаться его кое-где тоже придется. Одним словом, Паджи — твоя ниточка, на другом конце которой сидят умные люди. А потому не вздумай ее дергать по-глупому. Ну и не спорь с ним без необходимости. И даже при особой надобности — все равно не спорь. Бывай.

Кам протянул руку. Туран пожал ее. Медленно, не отрывая локтей от боков и накрыв перевернутой лодочкой ладони. Ирджин подхватил тюк и пошел к карете.

— Спорим на пояс, что обернется?

Обернулся. И выдохнул струю пара, мгновенно растворившуюся в воздухе.

А потом снова была дорога, но теперь верхами. Паджи шутил и спорил на все, что видел. Несколько раз предъявлял разъездам какие-то бумаги и тамги. Трижды случалось срываться в галоп и нестись тропами только лишь оттого, что Паджи что-то показалось. А один раз — и не показалось: их чуть ли не полфарсанга гнали по полю всадники в зеленых накидках поверх тегиляев и кольчуг.

— Хурдийцы-каннафы, — пояснил Паджи уже в лесу. — Могли бы попытаться отговориться, но мою рожу тут не всегда тамгой прикроешь. Да и читают они плоховато. А ты, вижу, из тех, кого хлебом не корми, а дай с буковками поиграться.

— Спорю, что тебе об этом Ирджин рассказал.

— Спорю, — хлопнул в ладоши Паджи. — На… На рассказ об этих самых буквах. Неа, не Ирджин сказал. Тут и своих глаз достаточно. Одни над шелком или золотом трясутся, а ты над пергаментом. А поутру поломанные перья в костер кидаешь. И рукав у тебя весь в черном. Ну что, есть? Оно? Тогда говори, что там пишешь.

— Ничего.

— Не ври, я видел.

— То, что я извожу пергамент, еще ничего не значит.

— Не понял?

— Буквы на бумаге — просто буквы. На самом деле в них нет жизни. А значит — я уже ничего не пишу.

— Тьфу ты, так и сказал бы, что вирши слагаешь. Или нурайны. Правда, на хрена тратить на это дорогущий пергамент… Ну да твой кошель — твое дело. Будем считать, что спор разрешен и оплачен.

— Вот и хорошо, — Туран спешился и, зачерпнув снега, протер лицо. — В голове стучит. Раскалывается просто.

Паджи, остановившись, поглядел внимательно, без обычной насмешки, потом отцепил с пояса баклажку и, кинув ее, сказал:

— На вот. От Ирджина. Он говорил, что у тебя, как к Ханме подойдем, с непривычки может. С того, что ты — не местный, говорил. И что если невтерпеж, то хлебани сразу. А если втерпеж, то погоди и будет тебе лечение. Заодно и задницы.

Уже через час Туран глотал напиток со знакомым вкусом лимонника и поглаживал мешочек со смесью. Что бы в ней ни было, но оно помогало — боль растворялась, а в голове возникала удивительная легкость. Еще немного и сами собой строки родятся, как когда-то…