Онлайн книга «Жизнь решает все»
|
На ладонь Бельту выпала золотая цепочка с разноцветными камушками, тусклыми в вечерних сумерках. — Вспомни. Ты обещал ей жизнь. Так сдержи слово. — Урод, — процедил стошенский палач, обвивая цепочку вокруг пальца. Ударит? Не глуп, но на грани. Разумнее было бы отступить, ведь все, что нужно, сказано. Но Туран остался, выдержал взгляд и даже усмехнуться сумел, скалясь ущербной пастью: — Да, урод. Мэтр Аттонио был гениален, но даже ему не удалось сотворить с лицом то, что сделал с Тураном Наират. Гниль расползалась внутри, выжирала остатки прежнего ДжуШена, заполняя каверны гноем гнева, страха, ненависти ко всему. Так и становятся Карьями, сказал когда-то Аттонио… Жалко, что шрамолицый все же не решился ударить. И в тщетной попытке исправить хоть что-то, Туран сказал: — Её никто не обидит. Никто. Каким бы ни был исход затеи. Но шрамолицему об этом знать не полагается. На выполнение зарока, данного еще будучи помощником палача, и ушла вся последующая жизнь легендарного Морошека Полстучка, ханмийского палача, в руках которого никогда не мучился ни один приговоренный. Болтали, что мастеру и целого удара не нужно, хватает и половины. А еще баяли, что именно Морошек, тайно приглашенный в обход всех традиций и одетый в маску, казнил самого… Триада 5.1 Элья Не смерть ведет в Белый город, но жизнь. Смотрите люди, предо мной Тела, истлевшие в могилах… Где шад, а где боец простой, Я различить уже не в силах…[3] Мечется внутренний крик, дробится эхом. И звуки падают камнями, слой за слоем надстраивая стены в черноте. Знакомые стены. Желтые. Не песчаник, но желтые. И арка на месте. И золотарница. И спина в синей, промокшей от пота фракке. И нож в руке. Элья точно знает, что нужно делать. И делает. Теперь она не хочет этого, пытается задержать движение, цепляется за вязкий воздух, но усилия тщетны. Сейчас… вот-вот уже… Нет! — … не хрен сувать, куда не просят, — шепот. Злой и громкий. Близко. За стенкой. Стенка? Не желто-каменная — деревянная, висит перед глазами, но прикоснуться к ней не выходит — тело-колода неподвижное, чужое. — Да ты послухай. Я же, ясень-хрясень, дело говорю! Воздух спертый, дышать не получается вовсе. И сердце стои́т. Если так, то она мертва. А если мертва, то почему слышит? Почему чувствует запах стружки? Почему вообще способна осознать смерть? — Гроб — оно для отвода глаз! Ежели тама трупяк был бы, он бы вже завонялся, ясень-хрясень. А раз не завонялся, то трупяка сталбыть и нету. А раз нету трупяка, значится, есть совсем другое, ясень-хрясень. Нету! Нету трупа! Элья жива! Помогите! Еще один внутренний крик и снова эхо. — И это другое — золото, ясень-хрясень. Откройте! Выпустите! Не слышат. Потому что она, Элья, не размыкает рта. Потому что она, Элья, мертва. — Ежели, ясень-хрясень, осторожно кожи подрезать да досочки оттопырить — можно чуток достать. Да такой случа́й разок только и бывает! Ежели с умением — никто и носа… — Дурак ты, Техтя, — заметил первый. И ударил. Элья не видела удара, но знала — был. А подтверждением — хрип да скрежет. Снова темнота. Старая. Плотная. — Мерзавец, — говорит Каваард, перебрасывая из ладони в ладонь разноцветные камушки. — Просто еще один мерзавец. Увы, таких много и даже слишком. Знаешь почему? |