Книга Смерть ничего не решает, страница 156 – Евгений Данилов, Екатерина Насута

А время-то идет. Орин, небось, бесится, но спасибо Всевидящему, не лезет, держится, как велено, в стороне от костра. Или это он не от разума, а потому как спеленали его по-тихому людишки загляда? Не идиоты ведь, натасканы на всякую укрывку. И лежит сейчас Орин, веревкой придушенный или, чего доброго, ножа отведав. Хотя и он ловок, не за даром в десятке лучшим скрытником держали.

— Ну, что, мил человек? — Лихарь принялся натягивать второй ботинок, с виду еще более разваленный, чем первый. — Чего ставишь?

В круг костра шагнул тот самый, приличный, отосланный часом ранее. Теперь уже он нашептал чего-то Жорнику, но уходить не стал, шмыгнул за спину загляду и замер в тени.

— Спрашиваю, на что играем?

— А заканчивать не пора?

— Агась, токмо ты вот этот поясок поставь, в котором нормальная денежка спрятана за подкладочку. И чтобы тебе обидно не было, моя ставочка под стать будет — чернявая девица. Согласись, жирный кусман?

— Эх, господин Жорник, нехорошо играть на наир.

— А я, Арбалет, вовсе и не на девицу играю, что ж я — совсем дурак? Я катаю на шепоток о той девице. Можно сказать, на помочь бескорыстную и своевременную.

— Твое дело, загляд. Пояс так пояс. Шестерик, на черно.

Бельт даже не тряс, просто перевернул стакан и открыл замёт. Все шесть глазков лежали белой стороной кверху.

— Не фартовый ты, Арбалет, не фартовый. Но мы — человецы деловые и приличествующие, а потому поясок-то сымай, но и уши раскрой. Пойдешь тудой к берегу, там колымажница о двуконь стоит, кумачевая поверху, да с желтыми заплатами. И колесы у нее железом обитые. Спросишь Сполина Рудого, ну или сам найдешь, он у нас приметный.

— Кривой на один глаз да по щеке клейменый, — произнес Приличный из-за спины Жорника. — Почти как ты.

— Во-во, клейменый. И лыбится постоянно. Скажешь ему, что загляд Жорнушка послал и велел воротить сверх договора взятое да на хранение отдатое. Ну а кобениться будет, можешь рожу подправить, на то тебе мое высоченное благословенье, а то и вправду, совсем обнаглевши…

К немалому облегчению Бельта, фургон находился там, где и было сказано: на берегу реки. Задние колеса его съехали на лед, передние, подпертые камнями, почти вмерзли в землю. Рядом стреноженные да привязанные к ободу стояли две лохматых коняшки, а между оглоблей горел костер, около которого, укрутившись в одеяло, дремал человек.

— Н-ну, твари, — прошипел Орин, дуя на ободранные ладони. Он действительно чуть было не попался жорниковым умельцам, пришлось изрядно поползать по таким узким щелям и вонючим канавам, каких отродясь не видывал.

— Тут будь.

Бельт не стал красться, открыто вышел из темноты и окликнул:

— Ночи доброй. Мне бы Сполина повидать.

Человек зашевелился, забурчал, потом поднялся во весь рост: был он высок, широк в плечах и по-медвежьи неуклюж.

— Привет у меня к нему.

Молчание. Сопение. Удар кулаком по боковине фургона. Затрещавшие доски, хрустнувший лед.

— Ты — Рудый?

Кивок.

И вправду он. Теперь, подойдя ближе, Бельт разглядел изуродованное ожогом лицо, с одной стороны заросшее косматой бородой, с другой — стянутое рубцами так, что пустая глазница съехала куда-то на щеку, а губа задралась, обнажая зубы. Чудилось — и вправду улыбается Сполин, страшно улыбается.

— Я от Жорника, с его словом. — Руки чуть ближе к животу, вроде как пусты и открыты, но в случае чего… — Загляд велел вернуть то, что вчера сверх договора перепало.