Книга Ещё более Дикий Запад, страница 102 – Екатерина Насута

— Вот и будет повод учиться интенсивнее. На самом деле оружие вам не нужно, оно лишь расслабит, отвлечет внимание ложной надеждой.

Дэн поднялся и потянулся.

— Что ж… хорошего вам вечера. И постарайтесь не разрушить город. Он нам еще пригодится.

— Не уверен, вернемся ли мы обратно… – Чарльз поправил манжеты. И подумалось, что в этой маске Милли его не узнает. А потом подумалось, что маски могут быть не только на нем, что… что, если он сам не узнает ее?

От этой мысли похолодел затылок.

И во рту пересохло.

— Я уверен. – Дэн раздавил сигару в нефритовой чаше. – В конце концов, ключ управления дирижаблем есть лишь у Наставника да у меня. У меня взять проще. Так что возвращайтесь.

Салли все-таки очнулась. Я, признаться, задремала. Сидела-сидела, держала эту ненормальную за руку и ждала, когда очнется. Пару раз даже по щекам хлопала, но без особого результата. В конце концов все-таки придремала, а проснулась от шепота.

— Боже, боже, божечки мой… – Салли все так же сидела на кровати и обнимала себя. Она раскачивалась, а белый чепец упал на пол. Волосы ее рассыпались по плечам золотой волной, а из глаз потоками текли слезы. – Божечки мой, божечки…

— Чего опять? – Я широко зевнула и поскребла зудящую щеку.

Шторы я чуть приоткрыла, не в темени же сидеть. И свет, пробиваясь сквозь них, делал комнату серой. А главное, не понять, что там за окнами, рассвет, закат или еще чего.

— Божечки… – всхлипнула Салли, уставившись на меня огромными заплаканными глазищами. – Божечки…

— Да успокойся уже.

И что с ней делать-то?

— Я… я тебя помню! – сказала Салли, глядя на меня с суеверным ужасом. И что, спрашивается, я ей сделала?

— Рада за тебя.

— И себя помню. Как будто другой. Странно так. – Она взялась за виски. – Голова болит. Так болит голова… это все не я! Мама, мамочка…

— Тихо. – Я обняла ее. Не хватало, чтобы на эти вопли кто-то да прибежал. – Успокойся. Ты, наверное, просто заболела.

— Заболела? – тихо спросила она с надеждой. – И брежу?

— Конечно, бредишь.

И уже давно, но об этом я говорить не стала.

— И это все не по-настоящему?

— Что?

— Все. Учитель этот… жены… боже. – Она опять сжала голову.

— Боюсь, – я сглотнула, – это как раз по-настоящему.

Салли испуганно пискнула.

— Тихо. А теперь послушай. Он тебя зачаровал. Ты это понимаешь?

Она робко кивнула.

— Сейчас чары спали. Но если вдруг кто-то это поймет, что будет?

— Меня накажут, – прошептала Салли и побледнела. – Я не хочу, чтобы… чтобы он… мамочки…

— Успокойся! – рявкнула я, холодея. Если эта дурочка себя выдаст, то выдаст и меня. А значит, у Змееныша возникнут вопросы. И чую, задавать их мне будут не в милой удобной комнате. – Мы выберемся. Ясно? Ты и я.

Она кивнула.

— Но для этого нужно сделать так, чтобы никто ничего не понял.

— Не поймут. – Щека у нее дернулась.

— Думаешь?

— Знаю. – Она потерла виски. – Все как в тумане. Тогда… раньше… я помню. То есть почти все помню, но потом все как в тумане. Только и видишь, что его. И думаешь, что он сказал, на кого посмотрел и будет ли любить тебя. То есть меня.

Понятно. Любовь мозгов не добавляет. Зато теперь ясно, почему мой флакон не отобрали. Похоже, Молли и вправду о нем попросту забыла. А Змееныш не спросил.

Как спросить, когда не знаешь, о чем спрашивать.

Девицы же, меня раздевавшие, не обратили на этакую безделицу внимания. Какой флакон, когда речь о большой любви.