Книга Громов. Хозяин теней. 8, страница 82 – Екатерина Насута

Воскресенье.

На выходных мы уезжали. И… и что?

— Тьма, что не так?

— Плохо. Плохо! — это она повторила с нажимом.

— Сав? — Шувалов подвинулся ближе.

— Тень чует неладное, но что именно — не пойму. И сквозит где-то здесь, но она не видит, где именно, что тоже странно. На этой штуке полно артефактов, и они фонят, сбивая с толку.

— Простите, молодой человек, но неактивированные артефакты не способны, как вы выразились, сбивать с толку. Фоновое излучение их ничтожно, и даже…

— Значит, артефакты активированы, — я сделал шаг назад, потянув за собой и Эразма Иннокентьевича, и Шувалова. — Идём.

— Куда?

— Туда, где и все. Дим, надо, чтобы ты отцу позвонил. И Орловым тоже. Здесь артефактор нужен и толковый. А я…

Я не дурак открывать подозрительного вида чемоданчик. Особенно тот, в котором что-то тикает и поблескивает призывно.

Шаг к двери.

И Тьма ворчит.

— Да быть того не может! — Эразм Иннокентьевич выдёргивает руку. И ведь держал я вроде крепко, но он как-то по-змеиному выворачивается из халата. — Я абсолютно уверен, что там не может быть…

Ноги у него длинные.

И он на нервах.

Он возмущён, как моим самоуправством, так и обвинениями. И вообще он не привык, чтобы ученики им командовали. И потому мигом преодолевает расстояние, отделяющее его от кресла.

— Назад!

Я уже чувствую, что будет нехорошо.

— Дим! Назад!

Халат выскальзывает из пальцев. И я чувствую, как сгущается воздух, как замедляется в нём время. И сердце моё пропускает удар.

— Назад… — слово вязнет, растекается.

Этот самый густой, тягучий воздух над креслом вздрагивает, когда его касаются пальцы Эразма Иннокентьевича. И снова восприятие такое, странное.

Кусками.

Вижу и пальцы. Желтоватый обломанный ноготь. И то, как они проминают, а потом и пробивают кокон той силы, что не понравилась Тьме. И как вспыхивают по нему искры. И как моя собственная рука, вцепившись в одежду этого ненормального, дёргает, тянет его в попытке убрать подальше от кресла.

Вижу, как стремительно наливаются силой хрустальные шары. Справа белый. Слева чёрный.

И трещат.

И хрипят. Этот звук воспринимается всем телом.

И Тьма раздражённо шипит в ответ на него, разворачивая чёрные крылья свои. А Эразм Иннокентьевич замирает с раскрытым ртом. И всё-таки делает шаг назад.

А я тяну.

И понимаю, что уйти не успеем.

— Ложись!

И падаю сам, утягивая за собой учёного идиота, и рядом тяжело ухает Димка, перекатываясь к двери. А потом шары лопаются.

Звонко.

Громко.

Как-то радостно. Прям как салют. Салют и есть, только двухцветный. Черно-белый, в цвет шаров, его породивших. И свет режет глаза, заставляя упасть, закрывая голову руками. А потом раздаётся гул.

Свет и тьма встречаются где-то над нами.

— Щит… не выдержит… — Димкин голос прорывается издалека. А сверху тёплым спасительным одеялом растекается Тьма. Гул нарастает.

И я всем телом чувствую мелкую вибрацию. А потом хруст. И скрежет. И пол, кажется, проседает…

— Что… что тут происходит! Что вы натворили⁈

— Лежать, — меня хватает, чтобы дотянуться и удержать. — Лежать и…

Молиться?

Только кому?

Я не успеваю додумать. Гул, достигнув высшей точки, обрывается. Но тишина длится недолго, потому что следом раздаётся глухой тяжёлый скрип. И здание начинает складываться. Я ощущаю, как падают и тонут в шкуре Тьмы камни, сперва мелкие, потом крупнее и крупнее. Она вздрагивает, но держит. Но вот стена, качнувшись, заваливается внутрь, увлекая за собой кусок потолка. И засыпает странное творение Эразма Иннокентьевича.