Книга Хозяин теней 4, страница 72 – Екатерина Насута

— Наложили запрет. Выставили заслоны из военных. Правда, не знаю, стоят ли они до сих пор или людей отпустили. Я вообще так, по слухам говорю, поскольку меня почти сразу отослали.

Он снова коснулся белого пятна.

— За последние полгода погибла дюжина моих братьев… и ещё четверо исчезли.

— Это много?

— Втрое против обычного. Дознаватель — занятие опасное.

Особенно, когда убрать его хотят не твари, а высокое начальство. С начальством, помнится, сладить куда сложнее, чем с тварями.

Ну да как-нибудь.

[1] Белое духовенство — это женатое духовенство. Черное — это монахи в священническом сане. Существует три иерархических ступени священства и в каждой из них своя иерархия: дьякон, священник, епископ. Дьяконом и священником может быть как женатый священник, так и монах. Епископ же может стать только монах. Таким образом белому духовенству закрыт путь к высшим церковным должностям.

Глава 16

Вокруг Него стояли Серафимы; у каждого из них по шести крыл: двумя закрывал каждый лице свое, и двумя закрывал ноги свои, и двумя летал.

Иоанн Златоуст.

Вид Алексей Михайлович имел… своеобразный. Ну как, случалось мне в музее бывать, там, в прошлой жизни. На выставке, которая Египту посвящена. Так мумии в экспозиции тоже имелись. Только те были в бинтах, а этот — в собственной коже, но в остальном разницы особо нету.

— Хреновато выглядите, — сказал я и нос потёр.

Пахло в палате отнюдь не благовониями. Нет, ими тоже, вон, постельное белье, кажется, розовым маслом сбрызнули, но этот цветочный аромат странным образом лишь усиливал вонь.

Тело гнило. Или иссыхало?

Или и то, и другое сразу?

— А ты живой, — голос вот у него сохранился почти прежний, спокойный такой, мирный даже.

— Ага… как-то вот получилось так, — я подвинул стул поближе.

Воняет? Есть такое. И смотреть на Алексея Михайловича крайне неприятно, так и тянет отвернуться и, поджав хвост, отступить. Но я подвигаюсь. Ему, верно, и разговаривать тяжко. А говорит.

— Хорошо, что живой.

— Он сказал? Ну, про меня?

— Кто?

— Светозарный. Такой вот… типа архангела. С крылами. Ваш… приятель сказал, что вы ему сказали. Про Громовых, — я щурюсь и вглядываюсь в сумрачную завесу над телом. — Что… в общем, что мы живы. А вам кто? Он?

— Я не святой.

— Это точно. Вы по-другому чуетесь. В общем… там Михаил Иванович за вас просил. Говорит, чтоб не таился, чтоб всё, как есть изложил. Будете слушать?

— Буду.

Он улыбается, а губы трескаются, и из трещин проступают капли сукровицы. Я слышу, как сбоит его сердце, как шумят, потрескивают лёгкие, которые тоже превращаются в пергамент или почти.

И вижу тьму, что обжилась в этом теле.

— Тогда расскажу. Потом. Если выживете. Бомба непростой была?

— Это не совсем бомба. Точнее бомбу кинули в машину, но она не взорвалась. Хлопнула только, как мне показалось, но и только. Решили, что у них ошибка случилась. Бывает. Взрыватель не сработал или ещё что. А через пару дней руки чесаться стали.

Которыми он эту бомбу, надо полагать, щупал.

— Заразились только вы? Или ещё кто?

Эта тьма покрывала потемневшую кожу его этаким пушком, вот аккурат, что плесень на хлебе. И главное, что росла она не снаружи, а внутрь.

— Двое. Сопровождение.

— И где?

— Один отошёл через неделю. Второй… ещё через три дня, — говорить об этом Слышневу не хочется.