Книга Хозяин теней 4, страница 22 – Екатерина Насута

— И это вопрос времени, когда они заболеют. А главное, смысла нет! — он отодвинул тарелку с недоеденым борщом. Зря. Хороший борщ. Наваристый. И густой, так, что почти кашею. — Этот план изначально был ошибочным. Их не осталось.

— Кого? — Татьяна хмурится. Ей наша работа тоже не в радость была. Она бы предпочла, чтоб мы не разделялись, а вот жили вместе, большою и дружной семьёй.

— Революционеров. Я ведь смотрел… аресты почти прекратились. И почему? Потому что арестовывать больше некого. Суды, суды и суды… кто на каторге, кто на виселице. Всё. Закончилось подполье.

— На нас вышли, — я перебил Мишку. — Не закончилось оно. Залегло отлежаться.

И за границу частью выехало. Но вернётся. Любая буря имеет обыкновение заканчиваться. Так что переждут, погодят, пока Охранное не придёт к тем же выводам, что и мой братец. А там, глядишь, притомившись от трудов праведных, и приляжет на лаврах почивать.

— Одних повесили, конечно, так другие вон готовы в строй встать.

Тем паче, что на виселицу пошли исполнители. То самое мясо, задача которого воевать и принимать удары. И не важно, за какую оно идею стоит, народной свободы и блага, или же сладкой жизни и золота.

— А те, что на каторге, то и вовсе, считай, почти дома. Вон, то письма шлют, то листовки сочиняют, то и сами ноги делают.

— Савелий, а ты уверен, что они и вправду революционеры?

— Не провокаторы? Нет, не уверен. Вовсе очень странные люди.

Нас вон от самого дома до трамвайчика вели.

Думаю, что и тут где-нибудь нарисуются.

— Это… это опасно, — Татьяна стиснула в кулачке салфетку.

Неловко так.

Перчатки она сняла, и белоснежные, фарфоровые пальцы бросались в глаза этой вот неестественной белизной.

— Но для провокаторов щедрые больно. Те больше на идею давят, а эти вон так меня видеть хотят, что прям заплатить готовы, — я дотягиваюсь до пирога. — Три рубля обещали, если на собрание приду.

— А ты?

— А я что? Сходим, поглядим… но смотри, будут и тут крутиться. Выспрашивать.

— Может… — Татьяна замирает.

— Сбежать?

Я понимаю её. Со страхом. Опасением. С нежеланием что-то менять. Эти пару месяцев передышки позволили Татьяне не только осознать случившееся и как-то смириться с потерей, но и дали ощущение призрачной нормальности нашего бытия.

Наверное, горе меняет всех.

И не потому ли она, Татьяна Громова, приняв новое имя стала выстраивать над ним свою новую жизнь. Пусть в этой жизни и не было особняка, а имелся лишь флигилёк на три комнаты, но это всяко лучше промёрзшего болота и ощущения скорой смерти.

Не стало деда, но был Мишка.

Я вот тоже.

И Тимофей, которому Метелька тайком показал сахарного петушка. Не дразнясь, нет, скорее обещая.

Была надежда увидеть искры разума в этом вот пустом взгляде.

Был Еремей.

Была жизнь. Иная. Разительно отличавшаяся от прежней, привычной, но всё-таки была. И теперь Татьяна, пожалуй, как никто из нас чувствовал, насколько она хрупка. Нет, вслух она ничего такого не произносила. Всё же она Громова.

Долг там.

Клятвы.

Месть родовая, которую никак невозможно променять на обыкновенное бытие под маской чужого имени. Но… как же хочется.

— Всё будет хорошо, — я дотянулся до Татьяниной руки. — Тань, нас не оставят в покое.

Нам и так повезло. То ли не слишком настойчиво искали, то ли ещё не поняли, что искать надо. Но рассчитывать, что это везение продлиться долго не стоит. И что нашу хитрость не раскусят. И что мы никак не выдадим себя, а у тех, кто ищет, не хватит ресурса.