Книга Громов: Хозяин теней 2, страница 17 – Екатерина Насута

Какая интересная у нас беседа пошла.

Тень трясла головой, но развеиваться не собиралась.

— Чего нам ждать? — спрашиваю, потому как заряд перца бодрит донельзя. И в целом, кажется, восстанавливаюсь.

Я.

А Савка?

Савка молчит. Нет, он есть, все ещё есть и надо бы его как-то вытянуть вот. Но как?

— И что вообще… произошло? Происходит? Будет?

— Много вопросов, а времени — не так, чтобы… Еремей, ты что-то успел рассказать?

— Да не особо. Ко всему, сам знаешь, на мне клятв, что блох на собаке… — он и шеей дёрнул. — Особо не поболтаешь… так что сам. И лучше, Мишаня, не финти.

— Кто ж…

А ведь знакомы они давно и хорошо, и отнюдь, полагаю, не через Евдокию Путятичну. Скорее уж поверю, что сам Еремей за княгиню слово молвил или как там? Мишаня… и ведь нет в голос снисходительности, которая была бы, если б Еремей полагал дознавателя младшим.

Или более слабым.

Отнюдь. Скорее уж есть та простота, которая входит в привычку, когда обращаешься со своими… друзьями? Приятелями? Знакомыми хорошими? Нет, скорее уж приятели… друзья? Те, с кем жизнь сводила раз за разом. И отношения у них непростые явно.

И знает Еремей про Михаила Ивановича, если не всё, то многое весьма.

Впрочем, думаю, что и наоборот тоже верно. Про Еремея синодник знает не меньше.

— Мы давненько познакомились, — мой интерес не остался незамеченным, как и страх, кольнувший под сердцем. — Нет, мысли я читать не умею. Не исповедник.

Хорошая оговорка.

— Да и они-то не могут. Заставить человека, чтоб сам их изложил — это да, а вот остальное — сказки…

— В каждой сказке, — проворчал Еремей, — и сказка имеется. Твоя правда.

— Исповедники… они наособицу стоят. Это мы — чёрная кость…

— Прибедняется.

Это я тоже вижу. Чёрная кость — это наш батюшка Афанасий, который тихо и покорно тащит свою лямку там, куда начальство поставило. И не жалится, но делает, что может, пусть и по своему разумению. Он искренен в желании спасти души подопечных, хотя и перегибает палку.

— Не суть важно… исповедников немного, ибо дар этот тяжек. Хорошо, когда из десяти послушников, пожелавших принять его, хотя бы двое сохраняют жизнь и разум… иногда трое. Это уже великая удача.

— А… — я собирался задать вопрос, но поймал предостерегающий взгляд Еремея.

— Дарники — это иное. Целительский ли, пламени там, холода, земли и воды вот… иные какие — эти дары передаются с кровью, от отца к сыну или вон дочери. И крепнут или слабнут, тут уж как повезёт, — пояснил Михаил Иванович. — Но… есть ещё один путь, для тех, кто от рождения дара лишён был. Он может принять вышнее благословение и с ним, коль выйдет, толику вышней силы.

Он снова создал на руке каплю света, и тень радостно потянулась к ней.

Экстремалка она у меня.

Хотя… на этот раз остроты поубавилось.

— Сила сия особого толку. Я не смогу сотворить пламя или исцелить человека, или вот изменить течение реки. Зато могу изгнать тварь опричную — вполне. Сперва, когда сила только-только обживается, это твари мелкие… тихони там или вон страдальчицы.

Это что за звери?

— Погань, — пояснил Еремей. — За душу цепляется и начинает поджирать, нашёптывает, что мол, всё вокруг тоска и тлен, и прочее.

— Они влияют на эмоции. И человек постепенно теряет способность испытывать радость. Он всё чаще впадает в уныние, становится раздражителен без причины, зол. Честно говоря, на таких хватает и образка средней руки или вот малого амулета. Но когда их становится много…