Книга Жена офицера. Цена его чести, страница 24 – Чарли Ви

Я вижу, как она бледнеет, как слёзы блестят в её глазах, растерянность сменяется злостью и осознанием собственной ошибки.

— Ваша задача — выполнять приказы и оказывать медицинскую помощь, а не устраивать здесь самодеятельность! — продолжаю я, не давая ей опомниться. — Ещё одно слово не по уставу, ещё один шаг в мою сторону — и я оформлю рапорт о вашем несоответствии занимаемой должности! Ясно?!

Она молча кивает, не в силах вымолвить ни слова. Вся её напускная дерзость испарилась, оставив лишь испуганную девчонку.

— Теперь — вон из блиндажа. И чтобы я вас больше здесь не видел.

Она пулей вскакивает и, не глядя на меня, почти бегом выходит, спину продолжает держать прямо.

Я остаюсь стоять посреди закутка, тяжело дыша. В ушах стучит кровь. Внутри — выжженная земля. Я только что отыгрался на ней. Выместил на ней всю свою злость, всю свою боль. Я вёл себя как последний мудак. Но по-другому было нельзя. Иного языка она бы не поняла. Всё итак слишком далеко зашло.

Я снова падаю на койку, закрываю глаза. Но теперь, кроме воспоминаний о Наде, меня терзает ещё и чувство глубокого отвращения к самому себе. Я сломал не только свою жизнь.

В голове звучат слова Марины: «Могла бы и простить». Дура.

Я злюсь на неё, но всё чётче начинаю осознавать, что именно эти слова меня так злят. Царапают и раздражают, потому что заставляют думать, что это правда.

Срываюсь с места, не могу здесь. Душно. Выхожу на улицу. Здесь свежий ветер.

Мне нужен звонок. Один звонок. Хочу услышать Надин голос, иначе свихнусь от этих мыслей.

Отхожу подальше от блиндажа и вставляю сим-карту в телефон. Брякает СМС. Сердце замирает. Надя.

«Брагин, если ты решил мне отомстить своей смертью, то имей в виду мне эта жертва не нужна. Умрёшь – возненавижу ещё больше».

Слова Артёма, как заноза, засели глубоко в сознании. «Он до сих пор любит тебя». Я старалась их игнорировать, вычеркнуть, затоптать в себе поднимающуюся от них слабость. Я злилась на него, на его непрошеное заступничество, на эту упрямую мужскую солидарность.

Несколько дней я жила в режиме автомата: работа, дом, Стёпа, бесконечные хлопоты. Я намеренно выматывала себя до предела, чтобы вечером упасть на кровать и провалиться в беспамятство, не оставляя места ни мыслям, ни чувствам. Но стоило на секунду остановиться, как в голове тут же возникало: «Он лезет в самое пекло, будто ищет смерти». И по спине бежал ледяной холод.

Я не хотела ему писать. Не хотела звонить. Каждая такая мысль встречала во мне яростный отпор. Зачем? Что я могу сказать? «Пожалей себя ради нас»? Но «нас» больше не было. «Не умирай, я всё простила»? А я не простила. Любая попытка связаться с ним казалась предательством самой себя, капитуляцией перед той болью, что он мне причинил.

Но ночью контроль ослабевал.

Я стою посреди белой, ярко освещённой комнаты, похожей на кабинет в нашей районной больнице. Вокруг тихо и пусто. Дверь открывается, входит врач в белом халате, с усталым, безразличным лицом. – Пойдёмте, – коротко говорит он. – Зачем? Куда? – спрашиваю я, но он уже отвернулся и вышел. Я следую за ним, и в тот же миг стерильные белые стены сменяются обшарпанными, грязно-зелёными. Мы идём по длинному пустынному коридору старой, обшарпанной больницы. Под ногами скрипит песок, в воздухе висит пыль, как после бомбёжки и запах тления. Мне до жути страшно, ноги ватные, но я иду, не в силах ослушаться.