Книга Развод в 40. Жена с дефектом, страница 49 – Анна Нест

Виктор

Все идет по плану — медленно, точно, красиво. Ректор косится исподлобья, коллеги шепчутся, а мать Мии жарит для меня блинчики и тешит себя мыслью о своей власти. Я сделал ходы, которые должны были растоптать ее гордость и вернуть ее обратно. Гордыня — красивая вещь, но она не накормит и не согреет. Скоро Мия поймет, что без меня ей хуже. Она придет и будет просить. Это забавляет меня. И радует.

Я горжусь собой: словечко туда, реплика сюда — и люди начинают двигать фигуры на моей шахматной доске. Я умею играть, и мне нравится выигрывать.

Звонок в дверь звучит, как маленькая пометка в журнале побед. «Возвращение блудной жены», — бормочу я себе под нос, представляя ее уставшую, заплаканную — точный образ женщины, наконец признавшей ошибку. Я расправляю плечи, готовлюсь к спектаклю: унижения, мольбы, слезы, искреннее «Витя, прости». Это будет кульминация — смерть ее самолюбия, а потом я подам руку, как спаситель.

Открываю дверь широко — и улыбка исчезает.

На пороге стоит Кирилл. Сердитый, напряженный, глаза темнее, чем я помню. Он просто стоит, смотрит и ничего не говорит. И это молчание страшнее слов.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю. И тут же получаю пощечину. Я матерюсь, но не успеваю ничего сделать, как прилетает второй удар. В голов что-то щелкает. Я чувствую боль и чувствую уязвленность. Черт! Никто не имеет права так со мной поступать. Никто.

— Ты что творишь?! — кричу, отбрасывая в сторону остатки вежливости.

Маты режут воздух, я буквально плююсь словами.

Кирилл ничего не говорит. Его ответ — действие. Он входит, хватает меня за грудки.

— Ставлю тебя на место, мразь, — произносит ровно, не сводя с меня взгляда.

В груди что-то сжимается. От удивления, от нелепости ситуации, от дерзости сопляка, который вдруг решил меня учить.

— У тебя кишка тонка — начинаю, скалясь. — Ты слишком много на себя берешь, сынок, — мой голос холоден, самодоволен. Мне хочется поставить его на место, показать, кто тут главный.

— Я тебе не сынок, — рявкает он, и в его тоне я слышу отречение.

Это ранит. Но я не сдаюсь.

— Ты мой сын и всегда будешь моим сыном, несмотря на то, что твоя мамочка говорит обо мне, — смотрю на него, ожидаю реакции. Он только сильнее сжимает челюсть и пытается уничтожить меня взглядом.

Мое раздражение растет.

Этот мальчишка встал между мной и той, которая мне принадлежит. Как он смеет?!

— Ты думаешь, — цежу, — что можешь меня запугать? Что остановишь кулаками?.. Ты, кажется, забыл, кто твой отец, малыш.

В его глазах ненависть.

— Если ты еще раз влезешь в жизнь моей матери — я тебя убью. Понял?!

Слово «убью» повисает в воздухе. Я не сразу реагирую.

— Ты грозишь меня убить, сынок? — говорю. — Дерзай. Посмотрим, кто кого.

Он сжимает мой ворот сильнее, дыхание прерывается. Но я не боюсь. Я стараюсь вывести его из себя.

— Ты — мой сын, — повторяю с нажимом, — и всегда будешь им, как бы ты ни называл меня. Если решил играть в правосудие — знай, что у меня есть способы вернуть контроль. Но я не ищу кровавой расправы. Мне не хочется тебя уничтожать.

Он молчит. В его взгляде не только ярость, но и твердая готовность не допустить старых порядков.

Я думал, что ходы мои идеальны. Но на поле вошел новый игрок — и у него нет моих правил.