Книга Ведьмина ночь, страница 23 – Екатерина Насута

Дни ныне долгие, а потому добрались, как ни странно, засветло. Причем я честно предлагала Афанасьеву сменить его за рулем, но он только отмахнулся:

— Спи, — сказал. — А как приспичит, говори. Остановлю.

Так и ехали.

И разговаривать не разговаривали. Я думала о своем… обо всем и сразу. Сила… сила теперь моя, пусть пока и заемная, но если книгу почитаю, глядишь, и сумеем ужиться. А нет… я ведь могу её отдать.

Есть обряды.

Запретные.

Черные.

Такие, о которых в приюте рассказывают темной-темной ночью и обязательно шепотом. Чтобы одеялом с головой накрыться и даже ноги из-под него не высунуть. Потому как мало ли, кто из-под кровати выглянет да за ногу эту ухватит.

…и была девочка, красивая очень, — Нелькин голос заползает в уши, хотя голову я спрятала не только под одеяло, но и под подушку. — Сама белая, волос темный. И глаза зеленые. А зеленые глаза — верный признак ведьмы.

Я тогда еще и близко не ведьма. Но сердце обмирает. И от огорчения тоже. Глаза-то у меня самые обыкновенные, серые.

— Тихая была. Ласковая со всеми. И её любили. Но пришла как-то новенькая, из диких.

Дикими у нас называли тех, кому случалось в других приютах жить.

— Здоровущая такая. С кулаками.

У нас тоже случались новенькие. Правда, редко.

— И начала она всех пугать и забирать, что понравится. Вот и к девочке подошла. Сперва сказала — отдай ленту из волос!

Нелька замолкает, чтоб нам страшнее стало.

И становится.

Глупая же история, а мы лежали…

— Та и отдала. Вплела её та девка в косы и день ходила довольная. А потом говорит, отдай, мол, свои башмачки…

И забыла я эту то ли сказку, то ли быль, не единожды перевранную. Впрочем, читали нам курс фольклористики на втором году. Там похожих историй хватало.

И все, как одна, народные.

— И снова отдала их… а на третий день и говорит девка, мол, отдай мне свое место у окна! — Нелькина кровать скрипит и сама она привстает, правда, сразу же ложится, потому что воспитатели следят за порядком. Узнают, что Нелька не спит, накажут. Я же вовсе замираю. — И легла она спать. Только уснула, как окно заскрипело, и ветерком потянуло. Хотела она глаза открыть, но не смогла. А на грудь что-то тяжкое упало, холодное и длинное.

Гадюка.

Иногда, правда, это был уж, но чаще все-таки гадюка, которая противной девице в рот заползала, а потом выползала, дар волшебный прихвативши, чтобы хозяйке отдать. Ну или не дар, а силу жизненную. И тогда просыпалась вредная девица седою старухой, а то и вовсе не просыпалась. Тело на кровати находили. Старушечье.

Это сказка.

Просто сказка, но…

…но многие сказки не на пустом же месте появились. И помимо фольклористики читали нам расширенный курс правоведения, в частности долго и нудно останавливались на особых разделах.

Точнее на действиях, за которые можно попасть под статью из этого, особого раздела.

И преподаватель, сухонький старичок с дребезжащим голосом, с упоением рассказывал не только о законах, но и о ритуалах. Запрещенных, само собой.

Незаконных.

Если нет высочайшего разрешения.

В том числе о ритуале изъятия силы, который может быть добровольным, но того уж пару сотен лет не случалось, ибо кому охота с силой расставаться, и принудительным. Он-то как раз свершался, но по тому, особому, дозволению. И речь во всех случаях шла о преступницах.