Книга Ищу няню. Интим не предлагать!, страница 91 – Tommy Glub

Она катается три раза, потому что торговаться Маша умеет лучше некоторых бизнесменов, и мы стоим рядом, и я чувствую, как его мизинец цепляется за мой…

Потом он убирает руку, потому что Маша бежит к нам, и я невольно делаю полшага вправо, создавая между нами приличное расстояние.

— Я голодная! — объявляет Маша, раскрасневшаяся, с мокрой челкой, вылезшей из-под шапки. — Очень-очень!

Идем в кафе у выхода из парка. Уютное, с деревянными столами и большими окнами, через которые видны заснеженные дорожки и детская площадка. Маша заказывает пасту и горячий шоколад, я — салат и чай, Влад — стейк и черный кофе.

Мы сидим друг напротив друга — Влад и Маша по одну сторону, я — по другую, — и я ловлю себя на том, что веду себя подчеркнуто отстраненно. Смотрю в тарелку, в окно, на Машу, на официантку, на картину на стене — куда угодно, только не на него. Потому что если посмотрю — он увидит, и я увижу, и Маша увидит, как мы друг на друга смотрим, и все наши усилия по конспирации рухнут…

Влад, кажется, делает то же самое. Режет стейк с преувеличенной сосредоточенностью, отвечает на Машины вопросы односложно, и только когда она отвлекается на телефон, позволяет себе быстрый взгляд в мою сторону — обжигающий, мгновенный, от которого у меня подкашиваются колени даже сейчас, когда я сижу.

Маша откладывает телефон и берет кружку с горячим шоколадом обеими руками. Делает глоток, ставит кружку, и я вижу на ее верхней губе шоколадные усы, и тянусь через стол с салфеткой, чтобы вытереть.

— Я сама, — отмахивается она, но берет салфетку и вытирает кое-как, размазывая шоколад по щеке.

Я тянусь снова, и в этот момент Влад тоже тянется — дать ей другую салфетку — и наши руки сталкиваются над столом. Мы оба отдергиваем руки, и оба смотрим в разные стороны, это так неловко и так очевидно, что повисает пауза.

Маша вытирает щеку. Кладет салфетку. Смотрит на Влада. Потом на меня. Потом снова на Влада.

И вздыхает.

Так по-взрослому вздыхает, с таким терпеливым усталым выражением на лице, что у меня на секунду останавливается сердце.

— Ладно, — говорит она, складывая руки на столе. — Я все поняла.

Внутри у меня все обрывается. Смотрю на Влада, он смотрит на меня, и в его глазах — тот же ужас, который я чувствую.

— Что ты поняла, малыш? — спрашивает он, голос звучит нормально, может быть, чуть напряженнее обычного.

— Все, — повторяет Маша и берет вилку, накручивая пасту. — Я не маленькая, пап.

— Маша, о чем ты…

— О вас, — она поднимает глаза и переводит взгляд с него на меня и обратно. — Вы весь день друг от друга отскакиваете. Как мячики. Я подхожу, вы в разные стороны. Я отхожу, вы опять рядом. Думаете, я не вижу?

Молчу. Не потому что нечего сказать, а потому что не могу. Горло сжалось, и ладони вспотели, и мне хочется спрятаться под этот деревянный стол и остаться там навсегда.

— И утром, — продолжает Маша невозмутимо, накручивая пасту с видом человека, который ведет светскую беседу. — Женя была в твоей футболке, пап…

Влад откидывается на спинку стула и закрывает глаза на секунду. Его кадык дергается — сглатывает.

— Маша, — начинает он.

— Если вы боитесь моей реакции, — она перебивает его и кладет вилку, — то зря. Я люблю вас обоих, — говорит Маша. У нее серьезный тон, ровный, без детского кривляния и капризных ноток. Так говорят взрослые, когда произносят что-то важное и хотят, чтобы их услышали. — Я люблю тебя, папа. И я люблю Женю, пап. И мне будет очень хорошо, если между вами все будет хорошо.