Книга Счастье для Bеры, страница 36 – Галина Перун

— Закажу столик, ты посидишь немного, только не скучай! — улыбнулся он. — У Леры в загсе какие-то знакомые, так что разведут нас быстро. Это событие мы отметим и сразу на премьеру.

Что в таких ситуациях желают, Вера не знала. Поэтому решила промолчать. Послала вслед воздушный поцелуй и уставилась в меню. Никаких напитков и мороженого не хотелось. Сейчас бы выйти на свежий воздух и прогуляться.

Для Веры семья — святое. Во многом свою роль сыграло воспитание. Что бы там ни было, нужно терпеть, и нельзя выносить за пределы дома ссоры, разногласия и обиды — так учила се бабушка, мама отца. Развод — это плохо. Разведенный человек — грешник. Хорошего мужа жена никогда не оставит и нс позволит ему покинуть свою семью. Вера прекрасно помнила эти нравоучения. И всегда удивлялась взаимоотношениям деда и бабушки. Дед был сурового нрава, и ему под руку было лучше не попадаться. Бабушка, Евгения Васильевна, послушно сносила все обиды и не перечила мужу. Во всем с ним соглашалась, но незаметно направляла дела в нужное русло. И, совсем того не замечая, дед менял свои решения, наивно полагая, что он сам до этого додумался. Когда в итоге ничего не получалось, домой дед возвращался не в духе и с порога начинал браниться, швырять вещи в разные стороны. А бабушка молчала, соглашалась, будто и вправду признавала свою вину, для виду бегала перед носом недовольного мужа, а сама внучке хитро подмигивала.

Соседская ребятня деда боялась: как только его видели у ворот, сразу разбегались по домам. Не любил детской возни и отец Веры. В доме должна быть тишина. Подружки это чувствовали и чаще звали девочку на улицу, предпочитая не мозолить глаза взрослым. Вера прекрасно помнила, как бабушка не раз упрекала ее отца в излишней суровости. Качала неодобрительно головой, а потом прижимала Веру к своей мягкой груди, гладила по спине, что-то ласковое шептала. До сих пор Вера помнила ее неразгибающиеся сухие, сморщенные пальцы. Шершавая от работы ладонь то и дело цеплялась за одежду. Евгения Васильевна любила носить длинные цветастые юбки и крупные разноцветные бусы. Закручивала тугую косу в высокую гульку и крепила ее черными шпильками. А поверх повязывала белый платок, немного напуская его на лоб, фиксировала кончики прямо на макушке.

Именно таким и остался в памяти образ бабушки Евгении. Уже лет десять, как пустует их дом на соседней улице, а Вере до сих пор хочется открыть запертую калитку, вдохнуть тот особенный запах сеней. На деревянном шесте всегда висели пучки тмина, мелиссы, чабреца, укропа.

В последние годы дед болел и редко выходил из своей комнаты. Часто курил: набивал самосадом полную трубку, чиркал спичками, затягивался сухими губами через мундштук. В минуты непродолжительного отдыха деда одолевал навязчивый сухой кашель. Тот бранился, кашлял, снова бранился и снова кашлял, затем небольшая передышка, и опять шаркающие шаги к форточке. Из любопытства Вера заглядывала в комнату и сквозь смрадную сизую завесу в просвете окна видела тень высохшего деда. Через минуту в дверь летела любая попавшаяся под руку вещь.

— Ишь ты его! Раскидался! Сиди теперь сиднем в своей душегубке! — ворчала бабушка, разгоняя полотенцем табачные облака, успевшие выплыть из комнаты в коридор.

Она вела Веру на кухню, усаживала за стол. В такие минуты они, будто подружки, делились своими бедами. Бабушка сетовала на капризность деда: мол, не ест ничего, только люльку свою палит. А Вера слушала, ожидая, когда бабушка начнет расспрашивать ее о делах. Почему-то легко и непринужденно рассказывались секреты. Можно любой вопрос задать и получить на него ответ. И Вера задавала, доверяясь бабушке, а не маме. Глаза Евгении Васильевны улыбались хитрыми огоньками. Она поправляла съехавший платок и рассказывала о своем девичестве, какая красивая она была, как проникновенно пела — звонче ее голоса в округе не было. А потом в пятнадцать лет ей пришлось выйти замуж и навсегда покинуть свою семью, полюбить сурового мужа и всю жизнь быть ему опорой.