Книга Шальная звезда Алёшки Розума, страница 167 – Анна Христолюбова

— Не только, — отрезала Елизавета. — Это все видали, кто за кулисой был и на сцену выходить собирался. Вон, Анна с Прасковьей, например.

Мавра вонзила в Прасковью уничтожающий взгляд, и та съёжилась за своими пяльцами.

— А ещё Александр и твой Пётр.

— Я не знаю, что случилось! Кто и зачем положил в кружку яд… Но я знаю… слышишь — знаю! — что Алексей Григорьевич не мог никого убить! — Мавра присела рядом с Елизаветой, словно у неё вдруг кончились силы. — Ну сама посуди, зачем ему убивать Данилу? Зачем?

Елизавета вспыхнула на ресницах засверкали слёзы.

— Они повздорили. Подрались даже…

— Кто это видел? Откуда известно?

— Иван говорит.

— Это неправда!

— Зачем ему лгать?! — закричала Елизавета и так толкнула свой станок, что тот отлетел к дальней стене. — Розум твой похвалялся, что в постель ко мне залез! А Данила защитил меня! И он его убил!

— Лиза, он не мог никому об этом сказать! — Мавра схватила подругу за руки. — Я тогда в комнату твою вошла, он увидел меня и прибежал упрашивать, чтобы не рассказывала никому. Умолял, говорил, если узнают, станут имя твоё в грязи полоскать…

— А потом напился и сам всем разболтал! — Елизавета уткнулась лицом в сложенные ковшом руки.

— Это всё со слов Ивашки! Я не знаю, зачем он напраслину возводит… Может, от горя не в себе, а может, считает Розума соперником Данилы и отплатить хочет, да только не могло такого быть!

— Тогда откуда Иван узнал? О той ночи двое знали — ты да Розум, даже я не помнила ничего… Ты говорила кому?

— Нет, что ты! — Мавра перепугалась.

— А коли не говорила, значит, он говорил… И значит, всё остальное тоже правда…

И Елизавета бурно, захлёбываясь, зарыдала.

Мавра бросилась обнимать, утешать и вскоре увела её в спальню, а Прасковья так и сидела сжавшись за вышивальным станком. В отличие от Мавры она не верила, что Розум не убивал Данилу. Она знала это совершенно точно.

---------------

[135] Греков Степан Тимофеевич — обер-полицмейстер Москвы в описанный период.

* * *

Где-то в кустах и среди травы во тьме громко пели цикады — свистели, поскрипывали на разные голоса. Прасковья, вздрагивая от страха, обогнула последний сарай, в нём, она знала, лежали внавал уцелевшие во время пожара брёвна — когда разбирали сгоревший дворец, рачительный староста приказал сложить их отдельно — вдруг да пригодятся.

За сараем высокой, почти в человеческий рост, стеной стояла крапива, и у Прасковьи от одного её вида тут же зачесались руки и шея. Вздохнув, она натянула на плечи старую Настасьину шальку и полезла в заросли, стараясь отворачивать от жалящих побегов лицо.

Там, в царстве крапивы и лопухов, высился каменный подклет старого дворца, — всё, что уцелело при пожаре, не считая обугленных брёвен в сарае. В одном из помещений подклета, выходившего на уровень земли крошечным, забранным решеткой оконцем, сидел в заточении Алексей Розум.

Прасковья опустилась перед продухом на колени и, дрожа от страха, позвала:

— Алексей Григорьевич! Вы здесь?

Внизу послышалось шевеление, и совсем близко, возле своих колен она увидела во мраке белое пятно лица с тёмными провалами глаз.

— Я здесь, — отозвался знакомый голос. — Это вы, Прасковья Михайловна?

Вопрос прозвучал изумлённо.

Она на миг задержала дыхание, а выдохнув, перекрестилась и зачастила торопливо: