Книга Двор Истлевших Сердец, страница 196 – Элис Нокс

— А глава четвёртая?

Я встретила его взгляд — янтарный, полный вызова.

— Если не убежала, — произнёс он медленно, почти лениво, но каждое слово было взвешенным, — приготовься, что он будет невыносимым, самоуверенным и будет спасать тебя, даже когда ты этого не просишь.

Я уставилась на него, и усталость на мгновение отступила перед возмущением.

— Ты только что написал главу о себе? В моём воображаемом путеводителе?

— Просто помогаю с материалом, — ответил он, и усмешка стала шире. — Хочу, чтобы будущие поколения получили точную информацию.

Я открыла рот, чтобы ответить что-то язвительное, что-то, что стёрло бы эту самодовольную усмешку с его лица, но он резко поднял руку — жест короткий, предупреждающий, и всё веселье мгновенно испарилось.

Голова повернулась, взгляд устремился в лес, и тело напряглось — каждая мышца, каждая линия превратилась в готовность к бою.

— Мы не одни, — прошептал он. — Кто-то здесь. Чувствуешь?

Я замерла, прислушиваясь, и кожа мгновенно покрылась мурашками.

Да. Я чувствовала.

Магию. Чужую. Густую. Давящую.

И взгляд. Кто-то смотрел на нас из тени, невидимый, но такой реальный, что хотелось вжаться в Рована и не высовываться.

Тишина затянулась — звенящая, напряжённая, — и тогда из тени между деревьями вышла фигура.

Высокая, стройная, окутанная тёмным плащом, что струился и развевался, хотя воздух был неподвижен.

Рован мгновенно шагнул вперёд, заслоняя меня собой.

— Назови себя, — выдавил он сквозь зубы, низким угрожающим голосом.

Фигура не ответила, но медленно, с изяществом, которое граничило с издевательством, подняла руку и откинула капюшон.

Лицо открылось — и я забыла, как дышать.

Красивое до боли, до невозможности. Высокие скулы, острый подбородок, пухлые губы цвета розового жемчуга. Кожа, светящаяся холодным светом. Чёрные волосы, струящиеся до пояса.

И глаза.

Голубые, бездонные. Точно такие же, как мои.

Она смотрела на меня — сквозь Рована, игнорируя его, как незначительную помеху, — и в этом взгляде было столько, что грудь сжалась от холода.

Узнавание. Обладание. Триумф.

— Наконец-то, — прошептала она, и голос обжёг сильнее огня. — Ты пришла, моё дитя.

Два слова.

Моё дитя.

И мир рухнул.

Два слова.

Дитя моё.

Они легли между нами — тяжёлые, как надгробные плиты, холодные, как лёд посреди зимы. Мир, только что начавший обретать очертания после хаоса портала, снова качнулся, поплыл, отказываясь складываться во что-то понятное.

Я стояла, держась за камень одной рукой, чтобы не рухнуть, и смотрела на женщину, вышедшую из тени между деревьями. На её лицо — безупречное, нечеловеческое. На голубые глаза, горящие в сумраке, как два факела, пронзающие тьму. На улыбку, холодную и торжествующую, но с чем-то тёплым в глубине — чем-то, что я не могла понять, не могла принять.

Дитя моё.

Что это значит? Кто она такая? И почему смотрит на меня так, словно узнаёт, словно имеет право на меня, на моё тело, на мою душу?

Рован зарычал — низко, гортанно, звук скорее звериный, чем человеческий — и шагнул вперёд, заслоняя меня собой. Живой щит из мышц и решимости между мной и этой женщиной, внушавшей страх одним своим присутствием.

Руки сжались в кулаки. Руны на его коже вспыхнули ярче — золото и алый переплелись, создавая узоры, пульсирующие под тканью рубашки, освещающие сумрак вокруг нас призрачным, тревожным светом.