Книга Сердце стража и игла судьбы, страница 71 – Надежда Паршуткина

— Марья? — его голос.

Он прозвучал хрипло, несвязно, скрипуче, как давно не открываемая дверь в заброшенной библиотеке. В одном этом слове была заключена вся вселенская усталость, растерянность пробуждения и первый, робкий проблеск чего-то, что было им.

Слёзы хлынули из моих глаз потоком, горячими, неконтролируемыми, но я уже улыбалась сквозь них. Улыбалась так широко, что щёки болели.

— Мир, — выдохнула я, и это имя, такое простое и такое совершенное, сорвалось с губ само. Я переступила через последние шаги, отделявшие нас. — Родной мой.

Я обвила его шею руками, ощутив под пальцами холодную ткань его плаща и твёрдые мышцы под ней. Притянула его к себе и поцеловала в губы. Со всей нежностью, на которую была способна. Со всей тоской, что разъедала меня изнутри. Со всей любовью, что стала моим стержнем, моим компасом, моим дыханием все эти бесконечные дни без него.

Он не ответил. Его тело оставалось напряжённым, деревянным. Руки висели по швам, не поднимаясь, чтобы обнять меня. Он был как изваяние, в которое лишь вдохнули призрак жизни. Я отодвинулась совсем немного, чтобы взглянуть на него, не отпуская его лица, держа ладони на его щеках.

— Как же я скучала, — прошептала я, и каждое слово было согрето этим пламенем, что пылало теперь в моей груди открыто, без страха. — Любимый мой.

И это слово — «любимый» — стало последним ключом. Тем щелчком, что поставил на место последний винтик в разобранном, заржавевшем механизме его души.

В его глазах, где только что теплилась одинокая искра, вспыхнул яркий, живой, знакомый свет. Тот самый, что я видела в Обсидиановом зале, в звёздном небе, в солнечной комнате. Лёд раскололся с оглушительным, беззвучным грохотом. Вечность отступила, уступая место мгновению.

Он вздохнул. Глубоко, судорожно, с сухим всхлипом в конце, как человек, вынырнувший из ледяной воды после долгого утопления. Воздух вошёл в лёгкие, которых, казалось, уже не существовало.

Его руки обхватили мою талию. Не неуверенно, а с силой, от которой у меня перехватило дыхание и мир поплыл. Он притянул меня к себе так крепко, что наши тела слились воедино, без единого зазора. Он вжался лицом в мои волосы, в изгиб моей шеи, и его голос, уже твёрже, но всё ещё полный немого, невероятного изумления, прозвучал прямо у моего уха, горячим шёпотом.

— Это ты. Это не сон. Ты рядом.

Без моей инициативы, без тени сомнения или страха, он сам нашёл мои губы и поцеловал их. В этом поцелуе была вся ярость пробуждения, вся жажда жизни, что он в себе веками подавлял и хоронил под грудой долга. В нём была его тоска, его страх, его гнев на себя, его облегчение и его любовь. Та самая, запретная, огромная, всепоглощающая любовь, что теперь вырвалась на свободу и сожгла последние остатки льда.

Это был поцелуй человека, который наконец-то, безоговорочно, позволил себе быть. Не Стражем. Не учителем. Не призраком на краю мироздания. А просто — Казимиром. Человеком, который любит и любим.

Мы стояли, слившись воедино в центре Зала Вечного Дозора, посреди царства мёртвых, и его ледяной, вековой покров трещал, ломался и таял вокруг нас под нестерпимым, животворящим теплом этого одного-единственного, невозможного, выстраданного поцелуя.

Марья

Казалось, он не мог поверить, что я здесь. Он обнимал меня, и его руки — уже не призрачные, а плотные, тёплые, живые — дрожали, прижимая к себе так крепко, что кости хрустели. Он целовал моё лицо — лоб, веки, щёки — быстрыми, жадными касаниями, как будто проверяя, не исчезну ли. Потом его губы нашли мои, и в этом поцелуе уже не было ярости пробуждения, а была бесконечная, дрожащая нежность, смешанная с отголосками невысказанного ужаса за меня. Он был счастлив. В его серебряных глазах, снова полных жизни, светилась та самая редкая, сокровенная улыбка, которую я видела лишь несколько раз.