Книга Ураганные войны, страница 192 – Теа (Тея) Гуанзон

— Ты сражалась всю свою жизнь, – прохрипел он низким неровным голосом, который звучал не совсем как его собственный, но вместе с тем как самый что ни на есть настоящий. – Ты инстинктивно пытаешься нанести удар первой, пока никто не причинил тебе вреда. Но иногда именно чужой удар определяет нас.

Слова донеслись до Таласин колебаниями воздуха, легким ветерком обдувая ее висок, пока меч Аларика медленно поднимался, сокращая расстояние между зазубренным темным лезвием и линией ее подбородка.

— Нужно принять этот удар. Позволить ему со звоном пробиться сквозь нашу защиту, пока мы не убедимся в том, что, когда все закончится, мы все еще будем стоять на ногах.

Таласин поджала пальцы ног. Она поднесла кинжал ближе к его горлу, движение повело за собой бедро, и оно скользнуло по его паху. Щит в левой руке Аларика исчез – почему после всех этих разговоров о защите? – и тут он коснулся ее, рука в кожаной перчатке легла ей на живот, большой палец задел край ее нагрудной повязки.

Что, если он снимет эти перчатки?

Каково было бы чувствовать его обнаженные пальцы, накрывшие ее живот?

Таласин не могла ясно мыслить. Азарт боя превратился в нечто куда более опасное. Она так остро ощущала Аларика, то, как его тело касается ее, как напряжены его мышцы рядом с ее собственными.

Он выдохнул. Она повернула голову, чтобы посмотреть на него снизу вверх, и от увиденного у нее остановилось сердце.

Выражение его лица было похоже на зимнюю бурю и волчью песнь.

— Ваш ход, лахис’ка, – произнес он, взгляд его серебристых глаз скользнул по ее губам.

— После вас, ваше величество, – прошептала она, не зная, почему говорит так тихо или почему вообще сказала это, и в конце концов…

В конце концов, это не имело значения. Они шевельнулись одновременно, ее кинжал скользнул по плоской поверхности его меча, брызнув статическим разрядом и эфирными искрами. Аларик наклонился, Таласин приподнялась, и в сиянии света и тьмы, под голоса скрещенных клинков, их губы соприкоснулись.

Аларик никогда раньше никого не целовал и уж точно не планировал целовать Таласин. У него была целая масса причин не делать этого.

Но здравый смысл, все сомнения, которые у него могли быть, растворились в эфире в тот момент, когда они прижались губами. Меч-тень в его руке погас одновременно с ее золотым кинжалом, и она развернулась к нему всем телом в его объятиях, он притянул ее к себе.

Возможно, он и не планировал ее целовать, но хотел этого. Очень сильно. Теперь он мог признаться себе в этом, когда ее разгоряченная и скользкая от пота кожа соприкоснулась с его телом, когда она отвечала на его поцелуй с неловким, неумелым отчаянием, отражая его собственное.

Солнце светило прямо на них. Оно еще долго жгло его веки, после того как он закрыл глаза. Повинуясь какому-то сдерживаемому много лет порыву, его язык скользнул по изгибу ее губ, и те приоткрылись для него в судорожном вздохе, позволяя ему скользнуть глубже в рот.

Для него это было продолжением их дуэли. Он чувствовал то же самое: гнев и исступление, кровь шумела у него в ушах, страсть затмевала все вокруг. На вкус Таласин была лепестками ириса и имбирным чаем. Она была расплавленным светом в его руках, длинными и худенькими линиями и мягкими углами, ее пальцы запутались в его волосах.