Книга Ты меня предал, страница 105 – Анна Шнайдер

Павел никогда не просил в своих не каноничных, но искренних молитвах прощения — это казалось ему каким-то святотатством. Зачем? Если Бог есть, он и так всё увидит в его сердце. И решит, чего он достоин, а чего нет. А Динь будет судить сама, по поступкам, по тому, что её собственное сердце подскажет. И Бог здесь ни при чём уже.

Так что пусть Динь и Аня просто будут здоровы и счастливы. Никого у Павла нет роднее, чем они…

* * *

В день выписки с самого утра Павел украсил детскую шариками, а в гостиной и на кухне поставил цветы для Динь. И, волнуясь, как подросток перед первым свиданием, поехал в роддом.

Динь вышла из детского отделения, когда Павел уже прождал в приёмном покое пару часов и не мог больше сидеть, начал ходить из угла в угол или стоять. Несколько раз писал жене, спрашивал, всё ли в порядке, и она кратко отвечала: «Да, но пока не принесли выписку».

На руках Динь держала Аню, упакованную в конверт, который Павел привозил накануне — светло-бежевый, вязаный, на пуговицах, очень простой и без всяких бантов, он казался ему удивительно уютным. Особенно теперь, когда улыбающаяся Динь протягивала ему завёрнутую в него Аню.

Павел посмотрел внутрь и испуганно выдохнул:

— Боже, какая маленькая… Я понимал, что она крошечная, но чтобы настолько…

— И это она ещё наела почти полкило, — фыркнула жена, с нежностью глядя на спящую Аню. — Видел бы ты её две с половиной недели назад, когда мы сюда только попали! Она тогда похудела, как все новорожденные, и стала совсем похожа на лягушку.

— Хорошо, что я не видел, — улыбнулся Павел, и Динь засмеялась. И что это был за смех, Господи! Он звенел колокольчиками, переливался хрустальным ручейком, вспыхивал ярчайшим солнечным светом…

Это был смех его Динь. Его счастливой и любимой феи.

— Поедем? — спросила она негромко, перехватывая конверт с Аней поудобнее. — Честно говоря, безумно домой хочется. Месяц там не была.

— Понимаю, — сказал Павел мягко. — Мы с Кнопой соскучились.

Динь промолчала, но он заметил, что её взгляд вдруг вспыхнул и рассыпался сотнями маленьких радостных искорок, осев на щеках румянцем из звёздной пыли.

Дина

Я честно собиралась поговорить с Пашей почти сразу, как вернёмся домой. Но жизнь, как это всегда бывает, внесла свои коррективы.

Во-первых, как только мы приехали, проснулась Аня, и её нужно было покормить, переодеть, укачать. Потом мне следовало срочно сцедить молоко — грудь уже буквально разрывалась на части. Молока у меня с самого начала было хоть залейся, сцеживала я много, но старалась не переборщить, зная: чем больше сцеживаешь, тем больше прибывает. Пока лежала в больнице, пыталась переучить Аню сосать грудь, но она начинала орать до посинения, и у меня просто не хватало на это нервов. Тяжело видеть своего долгожданного ребёнка в состоянии подобной истерики от непонимания, почему ей подсовывают не то, к чему она привыкла, и в итоге я решила использовать молокоотсос и бутылочку. Сцеживание отнимало время, но я приспособилась. И пока сидела с аппаратом, Паша тетешкал Аню.

На его лице было написано такое умиротворённое умиление, что я не могла не улыбаться. И думала: может, не сегодня? Может, завтра? Только приехали, устали все. Что изменится, если мы поговорим не в первый день дома, а чуть позже?