Книга Развод. Одержимость Шахова, страница 45 – Tommy Glub

Еще миг — и я понимаю, что мы у грани безумия, за которой не будет пути назад. Но тут мозг, словно протыкая пелену, болезненно напоминает:

«Это тот самый Шахов. Он уже ломал твою жизнь, он забрал сына…»

Словно дикий вихрь замирает на секунду, я открываю глаза и вижу над собой не просто мужчину — а человека, которого я должна бояться и которого до сих пор отчасти ненавижу. Мысли бьют ударами паники.

«Что же я делаю?!»

— Нет! — вырывается из моих губ, и я, толкая его в грудь, вырываю руки. Разрываю этот обжигающий контакт, инстинктивно пятясь.

Он застывает, тяжело дыша, встревоженно смотрит, будто не понимая, куда делось то, что соединяло нас в пылкой ярости. Я судорожно хватаюсь за одежду, стараясь не смотреть на него — горло сдавлено слезами и гневом на саму себя.

— Прости… Я не могу, — выдыхаю, с трудом натягивая платье. Сергей срывается с постели, делает шаг ко мне, и я выставляю ладонь:

— Не подходи!

Он останавливается, будто врезаясь в невидимую стену. Мучение в его глазах почти осязаемо, но я не могу позволить себе пожалеть — слишком много боли между нами. Я застывшим шагом направляюсь к двери, спотыкаюсь, прикусываю губу, но все же выхожу, вырываясь в темный коридор.

В груди все колотится, пульс бьется в бешеном ритме. Кажется, за спиной доносится глухой стук — может, он в ярости ударил по стене или сбил что-то на пол. Я же бегу по лестнице, босиком, сжимающаяся от холода и острой боли внутри.

Я была в полушаге, чтобы снова стать его целиком…

Но нет. Не сейчас. Не так.

Пусть он буйствует, пусть громит свою спальню — я бегу прочь, куда угодно, лишь бы не захлебнуться в собственных эмоциях.

Потому что страшнее всего — потерять себя. И потерять сына. И я больше не позволю ему забрать у меня ни то, ни другое.

Шахов

Мне казалось, что я уже научился выживать в аду собственной вины. Столько боли и отчаяния проносилось через меня за последние месяцы, что я всерьез думал: «Все, что мог, я уже пережил». Но стоило Лере в очередной раз оттолкнуть меня, и я понял — настоящий ад еще впереди.

Я тяжело опускаюсь на край кровати, где всего минуту назад мы почти перешли запретную черту. Вдвоем. Как когда-то, когда наши тела понимали друг друга без слов, когда я чувствовал ее пульс — и знал, что в нем бьется мое сердце. Кладу ладони на лицо и стискиваю его так, словно хочу удержать внутренний крик, вырывающийся из груди. Жар желания все еще пульсирует, перемешиваясь с жгучим стыдом — потому что теперь она смотрела на меня с ужасом.

Вокруг валяются осколки битого стекла, отбрасывая острые блики в полумраке. Примерно так я когда-то разбил ее саму. И что хуже — разбил нас обоих. При мысли об этом нутро перекашивает от злой судороги: ведь вина за это лежит только на мне. Когда-то я решил, что лучший способ спасти Леру — это оттолкнуть ее и заставить ненавидеть меня. Силой вырвать из сердца, надеясь, что я тем самым уберегу ее от моей опасной жизни. Но как смотреть ей в глаза теперь, когда понимаю, что погубил наши чувства, уничтожил то лучшее, что было у меня?

Поднимаюсь с кровати, и у губ вырывается кривоватая усмешка. Всего час назад я был уверен, что смогу вернуть «нас» — вернуться в то счастливое «до». У меня даже вспыхнула нелепая надежда. И один ее холодный толчок, немое «не подходи!» — словно напоминание: она все еще ранена, изломана моей же рукой.