Книга Развод. Одержимость Шахова, страница 37 – Tommy Glub

Раньше я считал, что могу все держать под контролем. Теперь понимание того, насколько хрупко это ощущение, пробивает меня до самого сердца. Если я ошибусь еще раз — могу потерять ее навсегда. Ее и Диму. Не переживу этого. Не смогу.

Алексей поднимается, аккуратно захлопывает папку и уходит. А я остаюсь стоять, глядя в пустоту. Запах табачного дыма еще не успел выветриться, и он остро напоминает мне о горечи, которая пропитала всю мою жизнь.

Здесь, в своем кабинете, я могу легко отдать приказ, и у моих ног падет любой враг. Но как приказать ей снова полюбить меня и перестать трястись от страха? Никак. И как быть уверенным, что в следующий раз я не увижу в новостях очередные фото, которые станут началом нового кошмара?

Бессильно вдавливаю сигарету в пепельницу. Это чувство, будто стою на краю обрыва, а позади — лишь угли, сожженные остатки того счастья, которое так коротко мне принадлежало.

И единственное, что мне остается, — не дать тьме окончательно поглотить нас.

И бороться до последнего.

Лера

Меня словно выворачивает наизнанку. Не физически — а глубоко внутри, будто вены и нервы пропитались ядовитым, тягучим веществом. Оно липнет к стенкам души, тянется сквозь дыхание удушливой пеленой, так что я боюсь — если вдохну чуть глубже, то тут же захлебнусь в нем. Это — не просто тошнота. Это настоящее отчаяние.

Тягучее, безысходное, словно глухая пустота, которая разрастается в груди, скручивает мышцы, проникает в горло. Сжимает кулаки, вынуждает руки дрожать и сводит челюсти от бессилия. Ложится на мои веки так тяжело, что я больше не могу сомкнуть глаз ночью — даже на мгновение.

Два дня.

Два. Чертовых. Дня.

Я думала, он сорвется в тот же миг, как узнает, что я пыталась сделать. Думала, он выльет на меня праведный гнев, что меня запрут или выставят жесткий приговор. Но нет — все оказалось гораздо хуже. Тишина стала громче крика. Теперь он повсюду и нигде одновременно. Его нет дома, а от этого только страшнее.

Меня не заперли в четырех стенах, но ощущение, что стены сами надвигаются. Я могу ходить, дышать, говорить — но воздух пропитан его присутствием. Он словно растворился в каждом взгляде охранников, следящих за мной безмолвными тенями. В каждом темном углу, где мне чудится незримый наблюдатель. Эти камеры, появившиеся вдруг даже в уголках, где их и не должно быть…

А вдруг прямо сейчас кто-то, или даже он, уставился на экран, изучая каждый мой вдох, каждое движение?

Иногда представляю, как чьи-то холодные глаза следят за мной, когда я осторожно укладываю сына. Наклоняюсь, чтобы поцеловать его крошечные пальчики, замерев от страха.

А вдруг следующий раз окажется последним? А вдруг в следующий раз он исчезнет, и я не смогу найти его?

Я дышу, но сам воздух меня душит.

Однако, я не сломалась. Пока нет. Не позволю себе рухнуть, не дам слабине взять верх. Потому что злость, спрятанная глубоко внутри, режет мою душу, напоминая о том, сколько несправедливости я пережила. Я загоняю эту злость подальше, чтобы не взорваться сейчас, иначе я потеряю все.

Сергей молчит. Ни угроз, ни конкретных действий. Он просто смотрит со стороны. Умеет же он так: будто выжидает, когда я сама рухну на колени от ощущения собственной беспомощности. Это страшнее открытой агрессии. Он давит тишиной, обволакивает молчаливым упреком, дает понять, что все помнит, все видит.