Книга Графиня Оболенская. Без права подписи, страница 74 – Айлин Лин

— Борис.

— Ну?

— Если девочка и вправду понимает, что чертит, не вздумай подпускать к ней болтунов, подрядчиков и чиновных дураков раньше времени.

Звонарёв помедлил и кивнул:

— Сам знаю.

— Нет, — сухо возразил Андрей Львович, — до конца не понимаешь. Иначе не стоял бы сейчас с таким лицом, будто тебе в руки сунули зажжённую свечу на пороховом складе.

Борис Елизарович ничего не ответил, молча покинул дом. Оказавшись на улице, замер на пару секунд, медленно выдохнул и размеренно зашагал прочь.

Ветер бил в лицо, пламя в фонарях судорожно дрожало, и сырой петербургский мрак казался гуще обычного.

Утром следующего дня я снова явилась на Болотную. Никифор мёл двор с видом человека, примирившегося с несправедливостью мироустройства. На мой кивок ответил своим и проводил меня взглядом до парадного.

На первый мой стук Громов хрипло крикнул, чтобы проваливали, на второй и третий, разразившись отборной бранью, таки пошаркал к двери. Вскоре створка приотворилась ровно настолько, чтобы в щели показался один мутный чёрный глаз.

— Кто там? — сипло спросил Громов.

— Я.

Он моргнул, всмотрелся, узнал, конечно, пусть и не мгновенно. Взгляд скользнул по картузу и усам. Задержался на пиджаке. Потом адвокат распахнул дверь шире и отступил, придерживаясь рукой за косяк.

В комнате стоял дух перегара и табака. На столе, кроме кружки, кувшина и ножа, лежала селёдочная кожа. Пирога уже не было. У кровати валялся скомканный чулок.

Я закрыла за собой дверь и сняла картуз.

— Александра Николаевна, — пробормотал Громов и криво усмехнулся. — С утра пораньше, и снова на маскараде… Стало быть, опять за делом.

— За делом.

Он пошаркал к столу, сел, тяжело опёрся локтями о столешницу и потёр лицо обеими ладонями. Сегодня выглядел чуть лучше, чем вчера: рубаха хоть и мятая, но застёгнута правильно, борода прочёсана, на обеих ногах тапки.

— Ну? — спросил он, не поднимая головы. — Что стряслось?

Я не стала ходить вокруг.

— Вы переезжаете.

Руки его замерли на лице. Медленно «съехали» вниз, легли на столешницу.

— Не понял… Куда это я переезжаю?

— Ко мне.

Громов моргнул. Потом выпрямился так резко, что стул под ним скрипнул.

— Куда⁈

— На Тринадцатую линию. Я подготовила вам комнату.

— Что-о? — протянул он с таким выражением, будто я объявила, что купила ему особняк на Английской набережной. — Кто из нас сейчас пьян? Похоже, не я, Александра Николаевна. Какую ещё комнату?

— Маленькую, бывшая подсобка, но лежанка вполне поместилась, и сундук тоже влезет. Окна, увы, нет, зато сухо и тепло…

— И под присмотром, — закончил за меня, уставившись так, будто надеялся, что я сейчас не выдержу и рассмеюсь. Не дождался. — Ты это всерьёз, — проговорил наконец.

— Вполне.

Илья Петрович откинулся на спинку стула и несколько секунд молчал. Потом хмыкнул, отрицательно качнув головой:

— Нет. Я никуда отсюда не поеду. Тем более в подсобку.

— Поедете.

— Александра Николаевна, — собеседник сложил руки перед грудью, отгораживаясь от меня, — я, конечно, понимаю, что вы девушка решительная, но это уже лишнее. У вас и без меня полный дом народа. Няня, та девочка, как её?

— Евдокия.

— Да-да, Евдокия… Фома Акимыч, Степанида Кузьминична… Я вам на кой стался? Старый адвокат в чулане. Нет уж, увольте. Я, может, и спился, но не до такого.