Книга Под мраморным небом, страница 139 – Джон Шорс

Аламгир значит Покоритель мира. Я содрогнулась, с ужасом думая о том, что предвещает это имя.

— Для меня он всегда будет Аурангзебом, – слабым голосом произнесла я.

— Возможно. Но на вашем месте я звал бы его Аламгиром. Я слышал, что вы ему сказали. Его гнев будет ужасен.

Я закрыла глаза, представляя, что он со мной сделает. Аурангзеб был ослеплен жаждой крови, и я знала, что он отдаст меня на растерзание своим воинам, если я встречусь с ним сейчас.

— Тебя зовут Хумайюн, благородный человек?

Офицер, казалось, удивился, что я помню его имя:

— Да, моя госпожа.

— Тогда, прежде чем отвести меня к Аламгиру, ударь меня так, чтобы я лишилась чувств. Если я предстану перед ним в полном сознании, меня... – Я помолчала, кусая губу, чтобы побороть внезапно навернувшиеся на глаза слезы. – Меня ждет ужасная смерть.

Хумайюн кивнул:

— Я всегда буду советовать ему, чтобы он не убивал вас, моя госпожа.

— Спасибо.

Офицер опять поклонился и, едва я повернулась в сторону Мекки, оглушил меня ударом рукоятки меча. Боль была ослепляющая, всепоглощающая. И это последнее, что я успела запомнить.

Красный Форт сдался за один день. Дольше бы крепость не продержалась – слишком неравны были силы: несколько тысяч защитников против армии, насчитывающей десятки тысяч человек. Больной отец был заточен в Восьмиугольную башню – Мусамман-Бурдж. Эту двухэтажную башню отец построил на вершине восточной стены Красного форта для того, чтобы знатные женщины могли любоваться просторами, лежащими далеко за пределами Агры. Аурангзеб умышленно поместил отца в Мусамман-Бурдж. Из этой башни хорошо был виден Тадж-Махал – дорогое сердцу отца сооружение, к которому он больше не мог прикоснуться.

День заточения отца стал самым мрачным в моей жизни. Не потому, что мы потерпели поражение, а из-за того, что должно было произойти. Так как Аурангзеб, теперь верховный правитель империи, обвинил Дару в вероотступничестве.

Мой брат, да простит нас всех Аллах, был приговорен к обезглавливанию.

Очнувшись, я увидела, что меня раздели догола, но сама я цела и невредима, не считая кровоточащей царапины на голове. Я лежала в темном помещении, одна стена которого представляла собой решетку; ощущался сильный запах мочи. Не сразу я сообразила, что нахожусь в камере не одна. По камере бродили два гепарда. Непроизвольно я вскрикнула, но тут же замерла. Гепарды зарычали и стали кружить вокруг меня, будто возле раненой газели. Разумеется, никакого оружия в камере не было, но я заметила рядом обглоданную кость размером с мою руку. Схватив эту кость, я отползла в угол.

Вскоре явился Аурангзеб. Его сопровождали несколько воинов. При виде моей наготы и того, как я напугана, они расхохотались.

— Их давно не кормили, несколько дней, – сказал Аурангзеб, движением головы указывая на больших кошек. – Не думаю, что им нравится запах неверных. Да и кому он нравится? – Мой брат смерил меня взглядом. – Еще немного, и их начнет мучить голод. Вот тогда-то они и отведают твоей плоти.

— Я бы тоже не прочь, – сказал один из его воинов. Я пыталась хоть как-то прикрыть себя.

Аурангзеб проигнорировал слова своего приспешника:

— Тебе, наверно, интересно будет узнать, грешница, что Дара признан виновным в вероотступничестве. Завтра его обезглавят.